Джо Аберкромби 
Острые края (сборник)

Земной Круг – 

Черная Фэнтези – 

«Джо Аберкромби. Острые края»: Издательство «Э»; Москва; 2017
ISBN 978-5-699-96309-6
Аннотация

С возвращением в мир Земного Круга, любезный читатель! И лучше бы тебе знать его героев и негодяев, в противном случае истории, собранные в этой книге, могут тебя шокировать.
Шеведайя, лучшая воровка Стирии, и Джавра, львица Хоскоппа, – две столь разные женщины, и все же подруги.
Бетод, король Севера, и Логен Девятипалый – совершенная машина для убийства. Только можно ли достичь желанного мира, когда твой друг безумен?
Занд дан Глокта – блестящий офицер армии Его Величества: непревзойденный мастер фехтования, любимец фельдмаршала и… отъявленный негодяй. Определенно, ему есть о чем потолковать с гурками.
Впервые на русском языке!

Джо Аберкромби
Острые края

Joe Abercrombie
Sharp Ends
Collection copyright © Joe Abercrombie 2016
A Beautiful Bastard copyright © Joe Abercrombie 2016
Small Kindnesses copyright © Joe Abercrombie 2016
The Fool Jobs copyright © Joe Abercrombie.
First Published in Swords of Dark Magic, edited by Jonathan Strahan, 2010
Skipping Town copyright © Joe Abercrombie.
First published in Legends, edited by Ian Whates, 2013
Hell copyright © Joe Abercrombie 2016
Two’s Company copyright © Joe Abercrombie 2016
Wrong Place, Wrong Time copyright © Joe Abercrombie 2016
Some Desperado copyright © Joe Abercrombie.
First published in Dangerous Women, edited by Gardner Dozois and George R. R. Martin, 2013
Yesterday, Near a Village Called Barden… copyright © Joe Abercrombie.
First published in The Heroes, 2012
Three’s A Crowd copyright © Joe Abercrombie 2016
Freedom! copyright © Joe Abercrombie.
First published in Red Country, 2013
Tough Times All Over copyright © Joe Abercrombie.
First published in Rogues edited by Gardner Dozois and George R. R. Martin, 2015
Made a Monster copyright © Joe Abercrombie 2016
First published by Gollancz, London
© Гришин А., перевод на русский язык, 2016
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

***

Джо Аберкромби – один из самых перспективных авторов современной британской фэнтези. Трилогия «Первый закон», мир которой дополняют «Острые края», сразу же принесла ее создателю внимание и популярность среди любителей жанра. По словам писателя, то, что он описывает в своих книгах, «круто замешано на крови, предательстве и яде, с добавлением элементов черного юмора».

***

«Острые края» – полное собрание как уже получивших награды историй, так и новых рассказов от мастера темной фэнтези.
Amazon.com 

Вообразите экранизацию Куросавой «Властелина Колец».
Lev Grossman, Wall Street Journal 

Свежо и захватывающе!
The Independent 

*** 

Посвящаю маме и папе. 
Без вашего генетического материала у меня ничего не получилось бы. 

Обаятельный мерзавец

Кадир, весна 566 года 

– Ура! – взвизгнул Салем Реус, квартирмейстер Первого полка Его Августейшего Величества. – Задайте им жару!
Именно это – жару – полковник Глокта всегда и задавал своим противникам, будь то в фехтовальном кругу, или на поле боя, или в куда более суровых ситуациях, сопровождающих взаимоотношения безоружных людей в обществе.
Трое спарринг-партнеров, которым выпала несчастливая доля схватиться с ним, наскакивали на него так же бестолково, как это делали бы рогатые мужья при случайной встрече на городской улице, или кредиторы, тщетно пытающиеся напомнить о долге, или позабытые приятели. Глокта с издевательской ухмылкой танцевал перед ними, полностью оправдывая свою двойственную репутацию лучшего фехтовальщика Союза и наглого позера. Он издевался – то подскакивал, то приседал, то перебегал на несколько шагов, то волочил ноги по-стариковски, то резко поворачивался, – проворный, как муха, непредсказуемый, как бабочка и, если ему приходила такая блажь, мстительный, как злая оса.
– Ну-ка, друзья, веселее! – выкрикнул он и, совершенно неожиданно развернувшись в прыжке, звучно хлопнул по ягодицам каждого из своих соперников. Толпа зашлась в глумливом хохоте.
– Отличный спектакль! – заявил лорд-маршал Варуз, раскачиваясь от восторга на складном походном стуле.
– Потрясающе  отличный спектакль! – подхватил полковник Крой, стоявший по правую руку от него.
– Прекрасная работа! – сообщил полковник Поулдер, стоявший слева; эти двое непрерывно соревновались между собой в том, кто лучше подольстится к командиру. Вот и сейчас они вели себя так, будто вовсе нет забавы благороднее, чем издевательство над тремя новобранцами, которым вряд ли доводилось когда-то прежде держать в руках меч.
Салем Реус, внешне восторгавшийся, но в душе сгоравший от стыда, радовался так же бурно, как и все остальные. Но его взгляд то и дело уходил от этого пленительного, тошнотворного зрелища. Перескакивал на долину и прекрасный образец армейского беспорядка, который заполнял ее.
Пока командиры прохлаждались здесь, на вершине хребта – потягивали вино, глазели на забаву самоуверенного и самовлюбленного Глокты, пользовались бесценной возможностью насладиться освежающим ветерком, – внизу, в раскаленном на солнце тигле долины, частично затянутом тучей удушающей пыли, страдала основная часть армии Союза.
На то, чтобы протащить солдат, лошадей и постепенно, но неотвратимо разваливавшиеся обозные подводы через узенький мост, который старательно подмывала мчащаяся по глубокому оврагу вода, потребовался целый день. Теперь же люди растянулись неровной вереницей и уже не столько маршировали, сколько брели в полусне. То, что когда-то было дорогой, давным-давно растоптали бесчисленные ноги, все признаки формы, дисциплины и воинского духа остались в прошлом, а красные куртки, сияющие нагрудники и развевающиеся золотые штандарты окрасились в одинаковый светло-бежевый цвет выжженной солнцем пыли Гуркхула.
Реус сунул палец под воротник и попытался оттянуть его и допустить хоть немного воздуха к мокрой от жгучего пота шее, думая при этом, что хоть кто-то должен бы попытаться немного упорядочить творящийся внизу хаос. Ведь если сейчас появятся гурки, будут большие неприятности. А гурки имели обыкновение появляться в самые неподходящие моменты.
Но Реус был всего лишь квартирмейстером. Среди офицеров Первого полка он считался низшим из низших, причем никто даже не пытался скрывать от него это отношение, а он сам принимал его как само собой разумеющееся. Он пожал зудящими плечами, решил – далеко не в первый раз, – что эта проблема его не касается, и позволил своему взгляду, будто по магическому притяжению, вернуться к упражнениям несравненного полковника Глокты.
Этот человек, без всякого сомнения, прекрасно выглядел бы на портрете, однако выделяло его из общей массы то, как он улыбался, кривил губы, насмешливо вскидывал бровь – то, как он двигался . Он обладал осанкой танцора, телосложением героя, силой борца, скоростью змеи.
Два лета тому назад, в значительно более цивилизованной местности – посреди Адуи – Реус был свидетелем того, как Глокта одержал победу на турнире, не пропустив ни одного удара. Он, естественно, смотрел состязания с дешевых верхних ярусов, с такого расстояния, на котором фехтовальщики казались совсем крошечными, но и там его сердце отчаянно билось, а руки непроизвольно дергались в такт движениям бойцов. Возможность видеть своего кумира вблизи только усилила восхищение. Честно говоря, оно выросло до такой степени, что кое-кто мог бы без большой ошибки назвать это чувство любовью. Но восхищение это уравновешивалось горькой, ядовитой и тщательно скрываемой ненавистью.
У Глокты было все, а если чего и не имелось, он легко мог этого добиться, и никто не смог бы преградить ему путь. Женщины обожали его, а мужчины завидовали ему. Женщины завидовали ему, и мужчины из-за этого боготворили его. Можно было ожидать, что человек, столь щедро одаренный судьбою, должен быть очень приятен в общении.
Но Глокта был настоящим мерзавцем. Красивым, зловредным, искусным и отвратительным негодяем, одновременно и лучшим, и худшим мужчиной во всем Союзе. Он являл собой твердыню эгоцентричной самовлюбленности. Непоколебимый бастион высокомерия. Превыше своих способностей он ставил лишь собственную уверенность в этих самых способностях. Все остальные были для него фигурами с игровой доски, очками, которые следует подсчитать, опорами, предназначенными для того, чтобы поддерживать величественный постамент, на который он возвел самого себя. Глокта поистине представлял собой ураган негодяйства, оставлявший за собой – совершенно того не замечая – след из растоптанных дружб, сломанных карьер и погубленных репутаций.
«Я» этого человека обладало такой силой, что некий странный свет, испускаемый им, искажал личности всех, кто оказывался рядом, отчего они тоже казались мерзавцами, по крайней мере, наполовину. Вышестоящие превращались в лицемеров-сообщников. Знатоки подхватывали его невежественное мнение. Порядочные принижались до безвольных подпевал. Знатные дамы – до хихикающих ничтожеств.
Реусу некогда довелось услышать о том, что самые преданные последователи гуркской религии должны совершить паломничество в Саркант. Ну а самые выдающиеся негодяи должны были, точно так же, совершить паломничество к Глокте. Подонки липли к нему, как муравьи к недоеденному пирожному. Вокруг него держался постоянно обновляющийся круг мерзавцев – стадо, в котором каждый скот был готов перегрызть любому глотку, – служивший ему декорациями для самовозвеличивания. Все эти негодяи тянулись за ним, как хвост за кометой.
Причем Реус знал, что сам нисколько не лучше всех остальных. Когда Глокта высмеивал кого-то, он хохотал вместе со всеми, отчаянно надеясь, что его жалкий подхалимаж будет отмечен кумиром. Когда же безжалостный язык Глокты неизбежно задевал его самого, он хохотал еще громче, радуясь хотя бы такому вниманию.
– Дайте им урок! – выкрикнул он, когда Глокта заставил одного из своих противников сложиться пополам, больно ткнув его коротким клинком в живот. В это самое мгновение Реус невольно подумал о возможном содержании этого урока. Вероятно, оно свелось бы к тому, что жизнь жестока, страшна и несправедлива.
Глокта перехватил меч еще одного противника длинным клинком, молниеносно вдев в ножны короткий, отвесил ему оплеуху по одной щеке, а потом по другой и с подчеркнутым презрением оттолкнул громко заскулившего неудачника. Гражданские, прибившиеся к армии, дабы собственными глазами посмотреть на ход войны, принялись наперебой выражать свое восхищение, а сопровождавшие их дамы ворковали и обмахивались веерами в тени под хлопавшим на ветерке полотняным навесом. Реус застыл, парализованный муками совести и восторгом. Он желал лишь одного – оказаться на месте того, кто только что удостоился пощечин.
– Реус! – Неожиданно оказавшийся рядом с ним лейтенант Вест поставил ногу в пыльном сапоге на заборчик.
Вест относился к тем немногочисленным подчиненным Глокты, которые не поддавались развращающему влиянию полковника, а по поводу самых гнусных выходок своего командира даже, в отличие от прочих, дерзал высказывать негодование. Как ни парадоксально, он также был один из тех немногих, к кому Глокта вроде бы относился с искренним уважением – даже несмотря на низкое происхождение лейтенанта. Реус видел это и прекрасно понимал, но так и не нашел в себе решимости последовать примеру Веста. Вероятно, он был слишком толст. Или, возможно, ему попросту не хватало смелости на это. Хотя, если честно, смелости ему не хватало почти ни на что.
– Вест! – Реус говорил лишь одной стороной рта и не отрывал глаз от Глокты, чтоб не пропустить ни мгновения происходившего.
– Я только что был у моста.
– И что?
– В арьергарде полный хаос. Вернее сказать, что у нас вовсе нет арьергарда. Капитан Ласки слег. Говорят, он может остаться без ноги.
– Значит, не с той ноги встал. – Реус хохотнул над собственной шуткой, поздравив себя с тем, что сумел высказать нечто достойное, пожалуй, несравненного Глокты.
– Рота без него рассыплется.
– Ну, полагаю, это проблема роты… Бей! Бей! О-о-о-о! – Глокта сделал ловкое обманное движение, подсек ногу противника, и тот закувыркался в пыли.
– Как бы это не превратилось очень скоро во всеобщую проблему. – Вест никак не желал угомониться. – Люди изнемогают. Еле идут. Обозы перепутались и мешают друг другу…
– Обозы всегда путаются, для них это естественная форма существования… О! – Глокта изобразил еще один финт и с немыслимой скоростью ударил противостоявшего ему мужчину – хотя его правильнее было бы назвать мальчишкой – ногой в пах. Тот сложился пополам и выпучил глаза от боли.
– Но если сейчас появятся гурки… – гнул свое Вест, не сводя взгляда с выжженной солнцем местности, раскинувшейся за рекой.
– До гурков отсюда мили и мили. Знаешь, Вест, ты всегда о чем-то тревожишься.
– Но кто-то ведь должен…
– Ну и обращайся к лорд-маршалу! – Реус кивнул в сторону Варуза, который настолько увлекся сложным сочетанием фехтования с издевательством, что подался вперед и едва не упал со стула. – Лично я и рад бы тебе помочь, но даже не представляю, что мог бы сделать в такой ситуации. Подать рапорт об увеличении рациона для лошадей?
Его перебил громкой шлепок – это Глокта хлестнул последнего из своих противников клинком плашмя по лицу, и тот, вскрикнув от боли, замер на месте, прижимая ладонь к щеке.
– Говорите, это лучшие из лучших? – Глокта шагнул вперед и с силой пнул одного из своих недавних противников, пытавшегося подняться с земли, ногой в зад, отчего тот, к восторгу окружающих, снова полетел лицом в пыль. Глокта поглощал аплодисменты, как один из распространенных в джунглях цветков-паразитов поглощает соки своего хозяина; он кланялся, улыбался, рассылал воздушные поцелуи, и Реус до боли хлопал в ладоши.
Какой же мерзавец этот полковник Глокта! Но до чего же обаятельный.
Все трое партнеров поплелись из круга лечить ушибы, которые пройдут очень скоро, и изживать унижение, которое, невзирая ни на какие усилия, останется с ними до могилы, а Глокта перегнулся через заборчик, за которым собрались дамы. Из них он уделял особое внимание леди Веттерлант – молодой, богатой, красивой (хотя, определенно, напудренной сверх меры) и, несмотря на жару, одетой роскошно и по самой последней моде. Она недавно вышла замуж, но ее пожилому мужу пришлось, в интересах политики Открытого совета, остаться в Адуе. Поговаривали, что он удовлетворяет ее финансовые запросы, но во всех остальных отношениях женщины ему уже неинтересны.
Ну а полковник Глокта, очень даже интересующийся женщинами, имел весьма скверную репутацию.
– Вы не одолжите мне носовой платок? – спросил он.
Реус давно обратил внимание на особую манеру, с которой Глокта разговаривал с приглянувшимися ему женщинами. Голос немного грубоват. Реплики чуть запаздывают – самую малость, всего лишь на мгновение. И полностью сосредоточенное на собеседнице внимание, как будто взгляд полковника приклеен к ее глазам. Вряд ли стоит пояснять, что, получив свое, он не стал бы оглядываться на вчерашнюю возлюбленную, даже если бы та ради него взошла на костер.
И все же каждый новый объект его увлечения с покорной безропотностью мотылька, вьющегося вокруг огня свечи, позволял увлечь себя в пламя скандала и никогда не выказывал сил и желания против столь заманчивой возможности бросить вызов светской морали.
Леди Веттерлант приподняла тщательно выщипанную бровь.
– Почему бы и нет, полковник. – И она подняла руку, чтобы достать платочек из-за корсажа. – Я…
И она сама, и ее спутники и ахнуть не успели. Затупленный длинный клинок Глокты сверкнул быстрее молнии и выдернул платок из-за материи, облегавшей грудь. Тончайшая ткань, затрепетав в воздухе, медленно опустилась в подставленную руку. Все это напоминало магический фокус.
Одна из дам хрипло закашлялась. Другая затрепетала ресницами. Леди Веттерлант застыла в полной неподвижности с широко распахнутыми глазами, полуоткрытым ртом и руками, не донесенными до груди. Вероятно, все задумались об одном: что полковник, буде у него возникло бы такое желание, так же легко срезал бы все застежки на корсаже.
Реус нисколько не сомневался, что такое вполне возможно.
– Благодарю, – сказал Глокта, коротко приложив платок ко лбу.
– Возьмите его себе, – хрипловатым полушепотом произнесла леди Веттерлант. – Считайте это моим подарком.
Глокта улыбнулся и убрал платок под рубашку, оставив на виду уголок пурпурной ткани.
– Буду хранить ваш дар у самого сердца.
Реус фыркнул. Можно подумать, что у него есть сердце.
Глокта же добавил, понизив голос:
– Вы позволите когда-нибудь вернуть его?
– В любой момент, когда у вас выдастся возможность, – прошептала она, и Реус в который раз не мог не задуматься над тем, почему то, что вредно, опасно и даже гибельно, всегда обладает такой притягательностью.
Глокта снова повернулся к своим зрителям и раскинул руки так, будто хотел заключить их всех в жестокие, презрительные, сокрушительные объятия.
– Неужели среди вас, жалкие шавки, не найдется никого, кто помог бы порадовать наших гостей сколько-нибудь приличным зрелищем? – Взгляд Глокты остановился на Реусе, и у того перехватило дыхание, будто его с силой толкнули в грудь. – Реус, может быть, ты?
Кругом захохотали, и Реус – громче всех.
– О, пожалуй, я воздержусь, – пискнул он. – Боюсь обидеть вас!
Он тут же сообразил, что хватил через край. Левый глаз Глокты чуть заметно дернулся.
– Да оказаться рядом с тобой, хотя бы в одной комнате – уже оскорбление. Ты вроде бы солдат, верно? Так с чего же ты все время жиреешь на таких поганых харчах?
Новый взрыв хохота. Реус сглотнул и старательно натянул на лицо улыбку, ощущая, как под формой вдоль хребта бежит струйка пота.
– Видите ли, сэр, я всегда был толстым. Даже в детстве. – Его слова рухнули во внезапно наступившую тишину с той обреченностью, с какой жертва падает в братскую могилу. – Очень толстым… Страшно толстым. Я очень толстый… – Он кашлянул, прочищая горло и мечтая о том, чтобы земля сейчас разверзлась и поглотила его.
Взгляд Глокты блуждал по толпе в поисках достойного соперника. Вдруг его лицо просветлело.
– Лейтенант Вест! – воскликнул он, и его учебный клинок сверкнул в воздухе. – А вы не желаете?
Вест моргнул от неожиданности.
– Я?
– Давай, давай. Ты же, безусловно, лучший фехтовальщик во всем этом треклятом полку. – Улыбка Глокты стала еще шире. – Лучше всех, кроме одного.
Все так же моргая, Вест обвел взглядом несколько сотен, не меньше, насторожившихся в ожидании лиц.
– Но… у меня нет при себе затупленных клинков…
– Так дерись боевым.
Лейтенант Вест опустил взгляд на эфес своего меча.
– Это довольно опасно.
Улыбка на лице Глокты сделалась поистине убийственной.
– Может оказаться опасным, но для этого тебе нужно будет коснуться меня. – Снова смех, снова аплодисменты, несколько возгласов со стороны военных, несколько вздохов со стороны дам. Когда нужно было заставить дам ахать, полковник Глокта не знал себе равных.
– Вест! – выкрикнул кто-то. – Вест! – И через несколько секунд уже все скандировали: – Вест! Вест! Вест! – Дамы смеялись и хлопали в такт в ладоши.
– Давай! – заорал, вливаясь в общий хор, Реус, охваченный, как и все, той манией, которая заставляет толпу набрасываться на кого-то одного. – Давай!
Если кому-то и не нравилась эта затея, они благоразумно держали свое мнение при себе. Просто-напросто есть люди, с которыми не спорят. Просто-напросто есть люди, которых любой с удовольствием увидел бы пропоротыми насквозь. Глокта относился и к тем, и к этим.
Вест медленно перевел дух, под жидкие аплодисменты легко перепрыгнул через ограду, расстегнул камзол и перебросил его за заборчик. Тщательно приглядевшись, можно было бы заметить по выражению лица, что он недоволен и даже, пожалуй, удручен. Чуть слышно звякнув металлом, Вест обнажил свой боевой клинок. Он не бросался в глаза ни изукрашенной драгоценными камнями крестовиной, ни изящным плетением прутьев гарды, ни гравированной рикассой, чем так любили щеголять многие из блестящих молодых офицеров Первого полка Его Величества. Никто не назвал бы этот меч красивым.
И все же в том, как Вест поднял его, в выверенной позе, в элегантной точности движения руки, в которой клинок держался идеально ровно, как поверхность стоячего пруда, в том, как солнце сияло на отточенном до смертоносной остроты лезвии, ощущалась прекрасная в своей экономности простота.
Толпа стихла и, казалось, даже перестала дышать. Пусть молодой лейтенант Вест был простолюдином, но, глядя, как он держит меч, даже самый предубежденный зритель не назвал бы его неуклюжим деревенщиной.
– Ты где-то учился, – заметил Глокта, перебросив короткий клинок своему слуге капралу Танни и оставшись с длинным.
– Лорд-маршал Варуз любезно согласился дать мне несколько советов, – ответил Вест.
Глокта, вскинув бровь, взглянул на старого наставника фехтовальщиков.
– Вы, сэр, никогда не говорили, что вам доводилось обучать кого-то еще.
Лорд-маршал улыбнулся.
– Глокта, ты уже выиграл турнир. Трагедия мастера фехтования в том, что ему постоянно приходится вести к победе новых и новых учеников.
– Очень мило с твоей стороны, Вест, что ты принюхиваешься к моей короне. Но тебе придется усвоить, что я вовсе не настроен отрекаться досрочно. – Глокта быстрее молнии метнулся вперед, сделал выпад, еще один. Вест парировал, сталь звенела, сверкая на солнце. Он отступал, но медленно, осторожно, все время глядя Глокте в глаза. Глокта снова пошел в атаку – два рубящих удара и укол – настолько быстро, что Реус не разглядел толком его движений. Но Вест сопротивлялся вполне успешно и, отражая удар за ударом, медленно пятился назад, а толпа громко охала и ахала при каждом столкновении клинков.
Глокта ухмыльнулся.
– А ты и впрямь учился. Но когда же ты, Вест, поймешь, что самый упорный труд никогда не заменит таланта! – И он еще быстрее и яростнее налетел на Веста. Лязгала, сталкиваясь, сталь. Глокта подошел поближе, изловчился и безжалостно пнул молодого лейтенанта коленом в бок; Вест поморщился, споткнулся, но тут же взял себя в руки, парировал раз, другой, отступил, разорвав дистанцию и, хотя и тяжело дышал, был готов продолжать бой.
И Реус поймал себя на том, что ему до боли хочется, чтобы Вест полоснул Глокту прямо поперек его отвратительного, прекрасного лица и заставил дам ахнуть уже совсем по другому поводу.
– Ха! – Глокта ринулся вперед, сделал выпад, и Вест уклонился от первого удара, но, ко всеобщему изумлению, сам шагнул навстречу следующему, отбросил атакующий клинок так, что сталь застонала, вступил в пределы защиты Глокты и с силой толкнул его плечом. Глокта на мгновение утратил равновесие, а Вест, рыча и оскалив зубы, снова взмахнул сверкнувшим на солнце мечом.
– Ха-а! – Глокта подался назад, и Реус с восхищением увидел, как его лицо перекосилось от гнева и потрясения. Тренировочный клинок вылетел из руки и эфесом вперед далеко уехал в пыли, а Реус заметил, что от восторга до боли стиснул кулаки.
Вест тут же кинулся к своему сопернику.
– Вы не пострадали, сэр?
Глокта прикоснулся одной рукой к шее и в полнейшем недоумении уставился на окровавленные кончики пальцев. Словно не веря, что противник успешно подловил его. Словно не веря, что, если его подловят, из него, как из любого другого человека, брызнет кровь.
– Ишь ты!.. – буркнул он.
– Прошу прощения, полковник, – не без труда выговорил Вест, опустив меч.
– За что? – Кривая улыбка Глокты выглядела так, будто для того, чтобы изобразить ее, ему потребовались все силы без остатка. – Отличное туше. Ты, Вест, хорошо продвинулся.
И толпа захлопала в ладоши и заголосила, а Реус заметил, что у Глокты на скулах играют желваки и левый глаз подергивается, а потом он поднял руку и коротко щелкнул пальцами.
– Капрал Танни, мой боевой клинок у тебя с собой?
Молодой капрал, получивший это звание только накануне, испуганно заморгал:
– Конечно, сэр!
– Если не затруднит, подайте его сюда.
Атмосфера накалялась с ужасающей быстротой. Впрочем, с атмосферой, окружающей Глокту, так бывало часто. Реус тревожно оглянулся на Варуза, рассчитывая, что тот пресечет это кошмарное безобразие, но лорд-маршал покинул свое место и, отойдя в сторону, рассматривал долину. Поулдер и Крой, естественно, последовали за ним. Так что на помощь со стороны старших можно было не рассчитывать.
Вест, глядя в землю, аккуратно убрал меч в ножны.
– Мне кажется, сэр, что на сегодня игр с ножами уже хватит.
– Но вы же должны дать мне шанс расквитаться. Я не могу так уйти, Вест, этого требует честь. – Как будто Глокта имел хоть какое-то представление о том, что честь – это не только веревочка, дергая за которую можно заставить людей совершать глупые, опасные поступки. – Пусть ты и не благородного происхождения, но должен это понимать!
Лицо Веста окаменело.
– Сэр, сражаться острым оружием со своими перед лицом врага – это скорее глупость, нежели честь.
– Ты назвал меня глупцом? – прошептал Глокта, и боевой клинок, который, держа оружие за ножны, протягивал ему взволнованный капрал Танни, злобно зашипев, вылетел из ножен.
Вест упрямо скрестил руки на груди.
– Нет, сэр.
Толпа зрителей вдруг затихла, но за спинами зрителей возник и стремительно усиливался какой-то ропот. Реус уловил отдельные выкрики «Там!» и «Мост!», но не обратил на них внимания – слишком сильно занимала его разворачивавшаяся перед ним драма.
– Советую вам защищаться, лейтенант Вест! – рявкнул Глокта и, непоколебимо упершись ногами в пыль площадки, оскалил зубы и поднял клинок.
И тут раздался душераздирающий вопль, сменившийся мучительным стоном.
– Она в обмороке! – крикнул кто-то.
– Дайте ей воздуху!
– Откуда? Клянусь вам, что во всей этой проклятой стране не найдется воздуха даже на один вдох. – И хохот, похожий на лошадиное ржание.
Реус поспешил к местам, отведенным для гражданских, делая вид, будто намерен оказать помощь. О том, как помогать людям, потерявшим сознание, он знал еще меньше, чем о своих обязанностях квартирмейстера, зато женщине, лежащей без чувств, можно без особого труда заглянуть под юбки. Печальный факт, но Реусу крайне редко (а если говорить начистоту, то и вовсе никогда еще) не удавалось заглянуть под юбки женщины, находящейся в сознании.
Но, не успев дойти до кучки доброхотов, Реус застыл на месте: в просвете между зрителями, собравшимися поглазеть на забаву, он увидел такое, что ему показалось, будто все его изобильные внутренности стремительно вываливаются через задницу. Там, на бежевой равнине стремительно сгущался рой черных точек, за которыми тянулись густые хвосты пыли. Возможно, Реус и впрямь мало для чего годился, но что-что, а чувство опасности у него было обостренное.
Он вскинул дрожащую руку и завопил:
– Гурки!
– Чего-чего? – неуверенно хохотнул кто-то.
– Там, на западе!
– Это восток, болван!
– Погоди, ты что, серьезно?
– Нас всех зарежут в кроватях!
– Мы пока еще не в кроватях!
– Молчать! – взревел Варуз. – Это вам не пансион благородных девиц. – Болтовня быстро затихла; офицеры вытянулись с виноватым видом. – Майор Миттерик, немедленно спуститесь туда и подгоните людей.
– Есть, сэр.
– Лейтенант Валлимир, не будете ли вы столь любезны проводить дам и наших гражданских гостей в безопасное место?
– Безусловно, сэр.
– На мосту их могут остановить даже несколько человек, – сказал полковник Поулдер, поправив свои роскошные усы.
– Несколько героев, – уточнил Варуз.
– Несколько мертвых героев, – чуть слышно сказал полковник Крой.
– У вас есть свежие бойцы? – спросил Варуз.
Поулдер пожал плечами.
– Мои все вымотались.
– И мои тоже, – вставил Крой. – Еле держатся на ногах.
Можно было подумать, что вся война – это соревнование в том, кто из них сильнее измучает свой полк.
Полковник Глокта звучно вбросил меч обратно в ножны.
– Мои люди в хорошем состоянии, – сказал он, и Реус почувствовал, что страх стремительно расползается от желудка во все уголки его существа. – После нашей последней прогулки они уже вполне отдохнули. Они бьют копытами, ощущая присутствие врага. Осмелюсь доложить, лорд-маршал, что Первый полк Его Величества сочтет за честь удержать мост до тех пор, пока армия не выйдет из опасной местности.
– Бьем копытами! – заорал один из офицеров Глокты, напившийся до такой степени, что совершенно не мог понять, сколь опасным будет дело, на которое от имени всего полка вызвался командир.
Второй, немного потрезвее, нервно мигая, разглядывал долину. Реус гадал, много ли народу из Первого Его Величества полка готово согласиться с полковником. Например, квартирмейстер вовсе не горел желанием отдать жизнь за други своя и светлое будущее и нисколько не сомневался в своей правоте.
Но лорд-маршал Варуз стал главнокомандующим армии Союза отнюдь не потому, что жалел солдат и не был готов посылать их на смерть для того, чтобы исправлять свои упущения. Он тепло хлопнул Глокту по плечу.
– Мой друг, я всегда знал, что могу на вас положиться!
– Конечно, сэр.
И Реус понял, отчего охвативший его ужас сделался еще сильнее, что это правда. На Глокту всегда можно было положиться, если он получал возможность покрасоваться перед другими, и его совершенно не тревожила опасность, которой подвергнутся те, кто последует за ним в зубы смерти.
Варуз и Глокта, командир и любимый офицер, мастер фехтования и его лучший ученик и к тому же пара негодяев, равных которым не сыскать и за год, вытянулись и с фальшивым чувством отсалютовали друг другу. Затем Варуз зашагал прочь. На ходу он раздавал Поулдеру, Крою и ничтожествам из своей свиты приказы, которые, по всей вероятности, сводились к тому, чтобы поторопить армию и не дать жертве Первого полка Его Величества пропасть попусту.
Потому что, как понимал Реус, глядя на неудержимо стремящийся к мосту прилив гуркской атаки, вероятнее всего, полк падет там в полном составе.
– Это самоубийство, – прошептал он себе под нос.
– Капрал Танни! – крикнул Глокта, застегивая камзол.
– Сэр? – Самый восторженный из молодых солдат вытянулся в восторженном салюте.
– Не мог бы ты принести мою кирасу?
– Конечно, сэр. – И он умчался со всех ног. Много народу уже бежало по каким-то делам. Офицеры – собирать солдат. Солдаты – седлать лошадей. Гражданские – убраться прочь (и среди них леди Веттерлант, бросавшая через плечо томные взгляды, и глаза у нее были полны слез). А ведь Реус – квартирмейстер полка, верно? Значит, у него тоже должно быть какое-то неотложное дело. И все же он растерянно стоял на прежнем месте с широко раскрытыми глазами, тоже полными слез, открытым ртом, расставленными руками и не был годен совершенно ни на что.
Миру были явлены две разновидности смелости. Лейтенант Вест, бледный, играя желваками на скулах, хмуро смотрел на мост, и было ясно, что ему очень страшно, но он исполнит свой долг. Ну а полковник Глокта заигрывал со смертью, как с очередной неверной женой, просил от нее новых и новых знаков внимания и был действительно бесстрашен, ибо знал, что опасность может грозить только никчемным людишкам.
– Миру явлены три разновидности смелости, – поправил себя Реус, – потому он ведь тоже находился здесь и не имел ни капли того, что называют этим словом.
И, конечно же, вскоре явилась и четвертая разновидность в образе юного капрала Танни – начищенные пряжки сверкают на солнце, руки почтительно держат кирасу Глокты, глаза горят свойственным неискушенной юности стремлением проявить себя.
– Благодарю, – сказал Глокта, когда Танни застегнул все, что нужно было застегнуть; сам он все это время не сводил взгляда с приближавшейся по ту сторону реки массы гуркской конницы, которая с пугающей быстротой увеличивалась в численности. – А теперь, будь любезен, вернись в палатку, собери все мои вещи и позаботься, чтобы они были в целости и сохранности.
Лицо Танни вытянулось от разочарования.
– Сэр, я надеялся сражаться бок о бок с вами…
– Я в этом не сомневаюсь и сам желал бы, чтоб ты в бою прикрывал мне спину. Но если мы оба погибнем, кто же отвезет матери мое барахло?
Юный капрал смахнул слезы.
– Но, сэр…
– Иди, иди. – Глокта хлопнул его по плечу. – Не желаю прерывать на взлете такую блестящую карьеру. Уверен, что когда-нибудь ты станешь лорд-маршалом. – Глокта отвернулся от остолбеневшего капрала и полностью выкинул его из головы. – Капитан Лакенхорм, не сочтите за труд собрать солдат и вызвать добровольцев.
Огромный кадык на тощем горле Лакенхорма неуверенно дернулся.
– Добровольцев для какого дела, полковник? – Будто это не было яснее ясного и предстоящая задача не развертывалась перед ними во всей красе на дне обширной долины: неспешно разворачивающаяся на огромной сцене мелодрама.
– Неужели неясно, козел ты тупой? Отогнать гурков от моста. А теперь дуй и как хочешь, но заставь всех снарядиться и построиться, да побыстрее.
Капитан нервно улыбнулся и порысил прочь, едва не споткнувшись о собственный меч.
Глокта вскочил на ограду – одна нога на верхней жерди, другая – на нижней.
– Дети мои, удальцы из Первого Королевского! Я намерен с вашей помощью преподать сегодня гуркам небольшой урок!
Столпившиеся вокруг молодые офицеры возбужденно подпрыгивали, как утки, будто те патриотические банальности, которыми сыпал Глокта, были вкусными крошками.
– Я не стану отдавать приказ – пусть решение, которое примет каждый из вас, останется на его собственной совести! – Он скривил губы. – Что скажешь, Реус? Готов ковылять за нами?
Реус решил, что его совесть вполне выдержит это бремя.
– Полковник, я был бы счастлив участвовать в атаке, но мои ноги…
Глокта громко фыркнул.
– Очень даже понимаю – мало какие ноги смогут таскать такую тушу. И я не посмею обременять подобной тяжестью ни в чем не повинную лошадь. – Общий хохот. – Одни созданы для великих свершений. Другие… ну, они такие, какие есть. Реус, конечно, мы тебя простим – разве ты мог в этом сомневаться?
Оскорбление было тяжким, но его тут же смыло могучей волной облегчения. Ведь известно, что лучше смеется тот, кто смеется последним, а Реус был уверен, что уже через час большинству его обидчиков будет не до смеха.
– Сэр, – обратился Вест к полковнику, когда тот с ловкостью акробата перемахнул с загородки в седло, – вы уверены, что туда должны идти именно мы?
– А кто еще, по-вашему, может туда пойти? – вопросом на вопрос ответил Глокта и, резко дернув поводья, заставил своего жеребца встать на дыбы и развернуться на месте.
– Погибнет много народу. У большинства есть семьи.
– Ну, тут ничего не поделать. Это война , лейтенант. – Офицеры отозвались подобострастным хохотом. – Именно для этого мы здесь и находимся.
– Конечно, сэр. – Вест сглотнул. – Капрал Танни, будь добр, оседлай мою лошадь…
– Нет, лейтенант Вест, – оборвал его Глокта. – Мне нужно, чтобы вы остались здесь.
– Сэр?..
– Когда эта заваруха закончится, мне понадобится здесь один-другой офицер, способный отличить собственную задницу от пары дынь. – Он метнул убийственный взгляд в сторону Реуса, который как раз попытался немного подтянуть морщащиеся со всех сторон брюки. – И кроме того, мне сдается, что у твоей маленькой сестрички, когда она вырастет, будет очень непростой характер. Я же не могу допустить, чтобы она осталась без твоего отрезвляющего влияния, верно?
– Но полковник, я…
– И слушать не хочу, Вест. Ты останешься здесь. Это приказ.
Вест открыл было рот, видимо, собираясь возразить, потом резко стиснул зубы, вытянулся и отдал неловкий салют. Капрал Танни последовал его примеру; в уголке его глаза блестела слеза. Реус, ощущая себя виноватым, сделал то же самое. Его голова кружилась и от страха, и от восторга, который вызывала в нем мысль о том, что вселенная скоро освободится от Глокты.
Полковник ухмыльнулся им, продемонстрировав полный комплект прекрасных зубов – настолько белых, что глядеть на них при ярком солнечном свете было чуть ли не больно для глаз.
– Пойдемте, джентльмены. Сентиментальные прощания вовсе ни к чему. Вы и глазом моргнуть не успеете, как я вернусь!
Дернув поводьями, он заставил своего коня попятиться, застыл на мгновение, напоминая на фоне яркого неба изваяние кого-то из древних героев, и Реус подумал, что вряд ли мир когда-либо еще видел столь обаятельного негодяя.
А потом ему в лицо ударила взметнувшаяся пыль – это Глокта помчался вниз по склону.
Прямо к мосту.

Мелкие благодеяния

Вестпорт, осень 573 года 

Явившись в то утро, чтобы открыть свой Дом дыма, Шев прежде всего увидела пару огромных грязных босых ступней, торчавших из дверного проема.
В былые времена подобное зрелище не на шутку потрясло бы ее, но за последние пару-тройку лет Шев приучила себя трезво думать даже и в потрясенном состоянии.
– Эй! – воскликнула она и, стиснув кулаки, направилась вперед.
Тот, кто лежал у нее в двери, уткнувшись носом в пол, то ли не желал, то ли не мог двигаться. Она видела длинные ноги, к которым крепились эти самые ступни; ноги были одеты в грязные, рваные брюки, а дальше следовало столь же грязное и волглое тряпье, представлявшее собой пальто. И, наконец, в загаженном углу прямо под дверью Шев покоилась копна длинных рыжих волос, обильно смешанных с соломой и грязью.
Да уж, здоровенный мужик. Оказавшуюся на виду кисть руки длиной со ступню Шев, опутывали вздувшиеся вены, а кожа на костяшках пальцев была сбита. Но было в этой кисти что-то необычное. Изящество.
– Эй! – Она всадила носок башмака в пальто примерно там, где должна бы находиться задница. Никакой реакции.
Она услышала шаги за спиной.
– Утречко, хозяйка. – На работу явился Секутор. Этот парень никогда не опаздывает. Не самый ловкий работник, но уж в непунктуальности никто его не упрекнет. – Что это вы здесь поймали?
– Да, знаешь ли, вынесло к моим дверям странную рыбку. – Шев подцепила пальцами прядь рыжих волос и наморщила нос, поняв, что они заляпаны кровью.
– Он пьян?
– Она. – Уткнувшись лицом в грязь, лежала женщина. Широкая в кости, с мощным подбородком и бледной кожей, на которой были отлично видны и черный струп, и красная ссадина, и багровый синяк, увидев который Шев поморщилась, хотя ей, вообще-то, очень редко приходилось иметь дело с людьми, которых не украшал шрам-другой.
Секутор негромко присвистнул.
– Эва, сколько ее!
– И кто-то весьма изрядно измолотил. – Шев наклонилась, подставила щеку почти вплотную к распухшим от побоев губам женщины и ощутила чуть заметное дыхание. – Но пока жива. – Она отодвинулась, застыла на корточках, положив запястья на колени и свесив кисти рук, и стала думать, что же делать. Ей случалось без оглядки кидаться во всякие безобразия, но почему-то даже самые надежные, казалось бы, барыши никогда не прилипали к ее рукам. Она надула щеки и испустила скорбный вздох.
– Что случилось, то случилось, – сказал Секутор.
– Увы, да.
– Но ведь нас это не касается, верно?
– К счастью, нет.
– Прикажете оттащить ее на улицу?
– Н-да, мне этого очень хотелось бы. – И Шев возвела глаза к небу и вздохнула еще тяжелее, чем в первый раз. – Но сдается мне, что лучше будет занести ее внутрь.
– Уверены, хозяйка? Помните, когда в прошлый раз стали кому-то помогать?..
– Уверена? Нет.
Шев понятия не имела о том, почему она после всего дерьма, которое с нею приключалось, все еще сохранила потребность делать всякое добро по мелочи. Возможно, именно потому , что с нею приключалось все это дерьмо. Возможно, была в ней какая-то упрямая сердцевина, вроде косточки в финике, никак не желавшая, чтобы дерьмо, приключавшееся с нею, превратило ее самое в дерьмо. Она повернула ключ и толчком локтя распахнула дверь.
– Бери ее за ноги.
Тем, кто управляет курительным заведением, волей-неволей приходится привыкать ворочать бесчувственные тела, но последний объект бестолкового милосердия Шев доставил им немало трудностей.
– Пропади все пропадом! – ворчал, выпучив от напряжения глаза, Секутор, пока они волокли женщину по пропахшим застарелой затхлостью коридорам, то и дело задевая ее спиной половицы. – Что у нее в брюхе, наковальни?
– Наковальни полегче будут, – простонала Шев сквозь стиснутые зубы; под тяжестью незнакомки ее мотало из стороны в сторону, так что она то и дело ударялась плечами в облупленные стены. Тяжело дыша, она пинком открыла дверь в свой кабинет – вернее, в кладовку-буфетную, которую называла своим кабинетом. Напрягая рвущиеся мышцы, она затащила женщину туда, стукнув по дороге безвольно болтавшейся головой о косяк, потом споткнулась о тряпку и, испуганно пискнув, упала на койку, а женщина придавила ее сверху.
Шев никогда не имела предубеждений против рыжих в постели, но предпочитала, чтобы они были хотя бы в относительно сознательном, дееспособном состоянии. И предпочитала также, чтобы от них пахло немного приятнее, по крайней мере, когда они оказываются в  кровати. От этой особы смердело закисшим потом, тухлятиной и едва ли не концом света.
– Вот до чего доброта доводит, – заметил, усмехнувшись про себя, Секутор. – До того, что рушишься под тяжестью забот.
– Будешь и дальше хихикать или все-таки поможешь мне, сукин ты сын? – проворчала Шев. Под аккомпанемент скрипа продавленных пружин она выбралась из-под бремени и затащила ноги женщины на кровать; ступни повисли на изрядном расстоянии от края. Кровать была небольшой, но сейчас казалась и вовсе детской. Потрепанное пальто женщины распахнулось, а надетый под ним замызганный кожаный жилет задрался.
Шев довелось год странствовать с бродячим цирком, в котором имелся, в частности, силач, именовавший себя Великолепным Зараконом (хотя в действительности его звали Ранкин). Он натирал торс маслом, надевал жилет в обтяжку и для развлечения толпы поднимал всякие тяжести. Когда же он уходил со сцены и вытирался полотенцем, никто не уговорил бы этого ленивого балбеса поднять хотя бы упавший на пол наперсток. Живот у него состоял из твердых клеток мышц, как будто под туго натянутой кожей у него находилось не мясо, а резное дерево.
Бледным животом и торсом женщина напомнила Шев Заракона, правда, она была длиннее, стройнее и худее. Между ребрами, двигавшимися в такт мелким вдохам и выдохам, можно было разглядеть все мелкие связки. Вот только вместо масла живот был покрыт синяками, среди которых особо выделялся огромный багровый кровоподтек, какой мог остаться после удара, например, обухом топора с хорошего размаха.
Секутор негромко присвистнул.
– А ведь ее и впрямь здорово отколошматили…
– Угу. – Шев куда лучше, чем хотелось бы, знала, что при этом ощущаешь, и потому, поморщившись, одернула жилет, а затем извлекла одеяло и накрыла женщину. Да еще и подоткнула слегка одеяло вокруг шеи женщины, ощущая себя при этом совершенной дурой, а женщина что-то пробормотала, повернулась на бок и захрапела, вздымая дыханием накрывшие рот свалявшиеся волосы.
– Приятных снов, – пробормотала Шев. Не сказать что она сама когда-нибудь видела такие. И не то чтобы ей действительно нужна была кровать здесь, но, когда несколько лет подряд живешь, не имея нормального места для сна, так и тянет завести лежанку в любом хоть мало-мальски похожем на безопасное месте, какое удастся отыскать. Она отогнала воспоминания и выгнала Секутора в коридор. – Лучше иди двери открой. Дела у нас идут не столь блестяще, чтобы мы позволяли посетителям мимо проходить.
– Неужто весь народ прямо с утра ломанется за хаском? – осведомился Секутор, пытаясь вытереть с ладони сгусток крови женщины.
– Зачем тому, кто хочет позабыть о своих несчастьях, дожидаться обеда?
При свете дня курительная комната нисколько не походила на очаровательную, полную чудес пещеру, какую Шев представляла себе, покупая заведение. Упершись руками в бока, она посмотрела по сторонам и снова, в который уже раз, тяжело вздохнула. По правде говоря, оно имело более чем просто случайное сходство с самой заурядной сральней. Растрескавшиеся, испещренные несмываемыми пятнами половицы, грозившие занозами, подушки, засаленные, как в баольской кухне, одна из дешевых драпировок сорвалась с гвоздя и предательски открывала поеденную сыростью заплесневелую штукатурку. Какое-то отдаленное подобие стильности создавали лишь молитвенные колокольчики на полке, и Шев точным движением стукнула по самому большому из них, а потом на цыпочках отошла в сторону, чтобы приколоть угол драпировки на место – так плесень не будет хотя бы попадаться на глаза, хотя обоняние исправно сообщало о ее наличии: запах гнилого лука был неистребим.
Даже столь умелая лгунья, как Шев, не могла бы убедить столь доверчивую простушку, как Шев, что это не сральня. Но пусть и сральня, зато ее собственная. И у нее были планы, как обустроить ее. У нее всегда имелись планы.
– Ты почистил трубки? – спросила она, когда портьеры раздвинулись, пропуская Секутора, открывшего входные двери.
– Хозяйка, тех, кто сюда приходит, чистота трубок не волнует.
Шев нахмурилась.
– Она меня  волнует. Пусть у нас не самое просторное заведение, не самое комфортабельное и хаск у нас не высшего сорта, и – она вскинула брови и взглянула на рябое лицо Секутора, – и трубки подносят не самые красивые прислужники, но все же в чем у нас преимущество перед конкурентами?
– У нас дешево?
– Нет, нет, нет. – Она тут же задумалась. – Ладно, пусть так. Но в чем еще?
Секутор вздохнул.
– Особый подход к клиентам?
– Динь! – сказала Шев, щелкнув по самому большому из молитвенных колокольчиков и заставив его испустить тот самый божественный звук. – Так что иди-ка, ленивый поганец, чистить трубки и разожги хоть немного углей.
Секутор надул щеки, обрамленные курчавой бородкой, из тех, какие молодежь отращивает, чтобы выглядеть старше, а на самом деле они придают им совершенно ребяческий вид.
– Слушаюсь, хозяйка.
Как только он вышел, Шев услышала шаги со стороны входа, положила ладони на стойку – вернее, на мясницкую колоду, которую она вытащила из мусорной кучи, отмыла и отполировала, – и приняла профессиональную позу. Она позаимствовала ее у торговца коврами Гусмана, который был самым лучшим из всех треклятых торговцев, каких она только знала. Он вел себя так, что любой сразу верил, будто по купленному у этого парня ковру проходит путь к выходу из всех бед.
Впрочем, все профессиональные манеры как рукой сняло, едва Шев увидела, кто вальяжной походкой вошел в ее заведение.
– Каркольф, – выдохнула она.
Видит бог, Каркольф представляла собой сущую напасть. Высокую, красивую, белокурую напасть. Благоухающую, мило улыбающуюся, быстро соображающую, с проворными пальцами напасть, неуловимую, как дождь, и переменчивую, как ветер. Шев оглядела ее с головы до пят. Впрочем, ничего иного ей и не оставалось.
– Что ж, похоже, мой день налаживается, – проворчала она.
– И мой тоже, – отозвалась Каркольф и скользнула между портьерами, так что солнечный свет озарил ее волосы сзади, превратив их в подобие нимба. – Давно не виделись, Шеведайя.
С появлением Каркольф облик помещения заметно облагородился. Ни на одном базаре Вестпорта нельзя было найти узора лучше тех, которыми она украшала себя. Одежды не обтягивали ее, но прилегали к телу именно там, где нужно, да еще она умела совершенно по-особому держать ягодицы. Боже, о эти ягодицы! Они так и ходили из стороны в сторону, будто вовсе не крепились к хребту, как у всех добрых людей. Если верить слухам, то она была когда-то танцовщицей. День, когда она оставила это занятие, несомненно, принес большие потери танцевальному искусству, но сильно способствовал развитию искусства мошенничества.
– Пришла покурить? – осведомилась Шев.
Каркольф усмехнулась.
– Предпочитаю ясную голову. Только так и можно по достоинству оценить радости жизни.
– Полагаю, это зависит от того, достойна твоя жизнь того, чтобы ей радоваться, или нет.
– Моя – достойна, – ответила Каркольф, оглядывая помещение с таким видом, будто она была тут хозяйкой, а Шев – уважаемой гостьей. – Что ты думаешь о Талинсе?
– Никогда не любила его, – пробормотала Шев.
– Я нашла там работу.
– Мне всегда там нравилось.
– Мне нужен партнер. – Молитвенные колокольчики стояли не так уж низко. И все же, чтобы пристально взглянуть на них, Каркольф наклонилась. Выглядело это совершенно невинно. Но Шев очень сомневалась в том, что Каркольф хоть раз в жизни совершила какой-либо невинный поступок. Особенно если она для какой-то надобности склоняла голову. – Мне нужен человек, которому я могла бы доверять. Способный прикрыть мою задницу.
Шев почему-то слегка охрипла.
– Если дело в этом, то ты пришла как раз туда, куда нужно, вот только… – И она уставилась куда-то в пространство, а в сознании у нее что-то стучало, будто туда вломился незваный гость. – Ты ведь не только за этим пришла, верно? Осмелюсь предположить, что, вероятно, делу вряд ли помешает, если твой партнер сумеет подломить замок или щипнуть на кармане.
Каркольф улыбнулась, будто эта идея вовсе не приходила ей в голову.
– Делу это не помешает.  Но будет хорошо, если моя партнерша сумеет при этом держать рот на замке. – И она подплыла к Шев, глядя на нее сверху вниз, поскольку была изрядно – на несколько дюймов – выше ростом. Как и большинство народу. – Кроме, конечно, тех случаев, когда мне понадобится, чтобы она рот открыла…
– Я не идиотка.
– А какой прок был бы мне от тебя, будь ты идиоткой?
– Если я отправлюсь с тобой, то, вероятнее всего, дело кончится тем, что я останусь стоять посреди какого-нибудь грязного переулка, и добра у меня будет – только то, что на мне надето.
Каркольф наклонилась еще ближе, прямо к уху Шев, обдав ее своим ароматом, который был несравненно привлекательнее, чем гнилой лук или пот рыжей незнакомки.
– А я вот думаю о том, как бы уложить тебя в кровать. И без всякой одежды.
Шев пискнула горлом, как ржавая дверная петля. Но все же вынудила себя не хвататься за Каркольф, как тонущая девочка схватилась бы за красивое, очень красивое бревно. Слишком долго она думала тем, что у нее между ног. Пора думать тем, что между ушами.
– Такими делами я больше не занимаюсь. У меня есть хозяйство, о котором нужно заботиться. И, наверно, еще и Секутор, за которым нужен присмотр…
– Все еще пытаешься добиться порядка в мире?
– Не во всем. Только в том, что у меня под рукой.
– Шеведайя, нельзя же принимать к сердцу судьбы всех беспризорников.
– Не всех беспризорников. Только одного. – Она вспомнила о громадной женщине, лежавшей на ее кровати. – Ну, парочки…
– Ты ведь знаешь, что он влюблен в тебя.
– Я всего лишь выручила его разок.
– Потому-то он в тебя и влюбился. Никто, кроме тебя, ему не помогал. – Каркольф подняла руку, нежно поправила кончиком пальца прядь волос, выбившуюся из прически и упавшую на лицо Шев, и вздохнула.
– Этот мальчик не в те ворота стучится, бедняга.
Шев взяла ее руку за запястье и отвела в сторону. Если ты мала ростом, это вовсе не значит, что ты позволяешь кому угодно переступать через себя.
– Он не один на свете. – Она твердо встретила взгляд Каркольф и говорила спокойным ровным голосом. – Мне очень нравится представление, которое ты сейчас разыграла. Видит бог, мне очень приятно, однако лучше бы тебе прекратить. Если я нужна тебе, потому что ты хочешь меня, то моя дверь всегда открыта, а там и ноги раздвинутся. Если же я нужна тебе, чтобы выжать меня, как лимон, и выбросить в Талинсе мою пустую шкурку, то не обижайся, но я на это не пойду.
Каркольф поморщилась, глядя в пол. Не столь привлекательно, как только что улыбалась, но гораздо честнее.
– Сомневаюсь, что я понравилась бы тебе без этих игр.
– Что мешает попробовать и проверить?
– Слишком много поставлено на карту, – пробормотала Каркольф, высвободила руку и, подняв глаза, возобновила спектакль. – Ладно. Если передумаешь… будет слишком поздно. – И бросив через плечо улыбку, убийственную, как лезвие ножа, Каркольф вышла. Боже, какая же у нее была походка! Текучая, как патока в жаркий день. Как у нее такое получалось? Упражнялась перед зеркалом? Пожалуй, каждый день по несколько часов.
Дверь закрывалась, и заклинание разрушилось, и Шев снова устало вздохнула.
– Это была Каркольф? – спросил Секутор.
– Она самая, – пробормотала Шев, все еще охваченная неясным томлением; след небесного аромата все еще противостоял в ее ноздрях запаху плесени.
– Я не советовал бы доверять этой суке.
Шев фыркнула.
– Мать ее! Мне такое и в голову не придет.
– Откуда ты ее знаешь?
– Да так, отовсюду понемногу. – Оттуда, что она все время кружила возле постели Шев, но так ни разу в ней и не побывала.
– Вы с нею навроде бы схожи, – сказал Секутор.
– И наполовину не настолько, как мне хотелось бы, – пробормотала она. – Ты трубки почистил?
– Угу.
Шев снова услышала, как открылась дверь, и повернулась туда, нацепив на лицо улыбку, превращающую ее в нечто среднее между торговцем коврами и жаждущей любовницей. Может быть, это вернулась Каркольф – решила, что хочет Шев именно как Шев…
– О боже, – пробормотала она, чувствуя, что ее лицо вытянулось. Обычно, для того чтобы разочароваться в принятом решении, ей требовалось хоть немного больше времени.
– Привет, Шеведайя, – сказал Крэндол. Он тоже являл собой проблему, но куда менее приятного свойства. Ничтожество с крысиной мордой, узкими плечиками, куриными мозгами, белесыми глазами и сопливым носом, он приходился сыном Хоральду Пальцу и потому был в этом городе заметной кучей невесть чего. Этому ничтожеству с крысиной мордой свалилась в руки власть, которую оно ни в коей мере не заслужило, и потому оно было невероятно обидчивым, бессмысленно злобным и завидовало всем, обладавшим хоть чем-то таким, чего у него не было. А что-то такое, чего не было у него, имелось у каждого, хотя бы всего лишь талант, или внешность, или чувство собственного достоинства.
Шев изо всех сил пыталась прикрыться профессиональной улыбкой, хотя ей очень трудно было представить, кого она еще меньше хотела бы увидеть здесь.
– Доброе утро, Крэндол. Доброе утро, Мейсон.
Мейсон просочился в комнату следом за своим боссом. Ну, или сыном своего босса. Широкое лицо, испещренное шрамами, уши, больше похожие на цветную капусту, а нос ломали столько раз, что он сделался бесформенным, как репа. Мейсон, одна из козырных шестерок Хоральда, относился к числу тех крутых подонков, которых в Вестпорте можно было встретить где угодно, поскольку крутых подонков здесь было более чем достаточно. Слегка пригнувшись, поскольку потолок был низок, а он – высок ростом, он взглянул на Шев и, словно извиняясь, дернул уголком рта. Будто хотел сказать: «Прости, но я здесь ни при чем. Все этот дурак…»
Упомянутый дурак уставился на молитвенные колокола Шев, не то что не склоняя головы, но и вовсе скривив губы в презрительной гримасе.
– Это что еще такое? Колокольчики?
– Молитвенные колокола, – ответила Шев. – Из Тонда. – Она попыталась говорить спокойно, невзирая даже на то, что в комнату за спиной Мейсона протиснулись еще трое мужчин, старавшихся выглядеть опасными, но в столь тесной комнате производивших лишь впечатление неуклюжести. У одного, с глазами навыкате, лицо было густо покрыто рябью от перенесенной когда-то оспы, второй, одетый в слишком большое для него кожаное пальто, запутался в портьере и чуть не сорвал ее, освобождаясь, а третий держал руки в карманах, всем своим видом показывая, что у него там ножи. Несомненно, так оно и было.
Шев подумала, что никогда еще в ее заведении не собиралось столько народу. К сожалению, эти посетители не собирались платить. Взглянув на Секутора и увидев, что он нервно переминается с ноги на ногу и облизывает губы, она подняла ладонь, как бы говоря: «Успокойся, успокойся», хотя не могла не признаться самой себе, что и сама чувствовала себя не слишком спокойно.
– Вот уж не думал, что ты любишь молиться, – сказал Крэндол, сморщив нос на колокола.
– Молиться – не молюсь, – сказала Шев. – Я просто колокола люблю. Они придают помещению некое благородство. Хотите покурить?’
– Нет, а если бы и хотел, то не пришел бы в такую дерьмовую забегаловку.
Наступила тишина, а потом рябой наклонился к Шев.
– Он сказал, что это дерьмовая забегаловка!
– Я слышала, – ответила она. – В такой маленькой комнатке звуки разносятся довольно хорошо. Я и сама отлично знаю, что это дерьмовая забегаловка. У меня есть планы сделать из нее что-то получше.
Крэндол улыбнулся.
– У тебя, Шев, всегда было полно планов. Но толку от них никогда не было.
В общем-то верно, и главным образом из-за таких вот ублюдков.
– Может быть, мне наконец-то повезет, – сказала Шев. – Что тебе нужно?
– Мне нужно кое-что украсть. Зачем еще я мог бы прийти к воровке?
– Я больше не ворую.
– Воруешь, воруешь. Ты всего лишь воровка, прикидывающаяся, будто управляет засратым курительным заведением. К тому же ты мне должна.
– За что же я тебе должна?
Лицо Крэндола искривилось в гнусной ухмылке.
– За каждый день, который ты ходишь на целых, неперебитых ногах. – Шев сглотнула. Похоже, ему каким-то образом удалось сделаться еще худшим негодяем, чем прежде.
Мягко и успокоительно прозвучал низкий рокочущий голос Мейсона:
– Не по делу себя тратишь. Вестпорт потерял клевую воровку, а получил весьма посредственную торговку дурью. Сколько тебе лет? Девятнадцать?
– Двадцать один. – Хотя иногда она чувствовала себя на все сто. – Я кажусь моложе, потому что наделена юношеским пылом.
– Все равно, слишком молода, чтобы уходить на покой.
– У меня самый правильный возраст, – сказала Шев. – Я все еще жива.
– Это всегда можно исправить, – бросил Крэндол, подходя ближе. Так же близко к Шев, как совсем недавно стояла Каркольф, но совсем не так любезно.
– Дайте даме место! – потребовал Секутор, вызывающе выпятив губы.
Крэндол фыркнул.
– Даме? Ты, часом, не рехнулся, малый?
Шев видела, что Секутор прячет за спиной палку. Добрая такая дубинка, как раз вполне подходящая по весу, чтобы проломить кому-нибудь голову. Но ей меньше всего на свете нужно было, чтобы он сейчас замахивался ею на Крэндола. Потому что Мейсон в мгновение ока запихнул бы эту деревяшку ему в задницу.
– Сходи-ка лучше подмети двор, – сказала Шев. Секутор уставился на нее, выпятив подбородок, готовый к бою. Вот дурашка! Боже, неужто он и впрямь влюбился в нее?
– Я не…
– Иди, иди. Со мною все в полном порядке.
Он сглотнул, еще раз окинул громил взглядом и вышел. Шев резко коротко свистнула, и все злые взгляды сразу вернулись к ней. Она отлично знала, что значит не иметь выбора.
– Насчет твоего дела… Если я украду то, что ты хочешь, это будет последним таким требованием?
Крэндол пожал плечами.
– Может, да. А может, и нет. Все будет зависеть от того, понадобится мне, чтобы ты украла что-то еще, или нет, согласна?
– Ты хочешь сказать: понадобится ли твоему папочке?
Глаз Крэндола дернулся. Он не любил, когда ему напоминали о том, что он всего лишь мелкий прыщ в огромной тени своего отца. Но Шев всегда говорила не то, что нужно. Или то, что нужно, но в неподходящее время. Или то, что нужно, и в подходящее время, но может быть, не тому, кому следовало.
– Ты, соска поганая, будешь делать то, что тебе говорят, – он плюнул ей в лицо, – или сожгу твою засратую лавку вместе с тобой. И твоими говенными молитвенными колоколами!
Мейсон вздохнул с плохо скрытым отвращением и надул изрезанные шрамами щеки. Как будто хотел сказать: «Он всего лишь ничтожество с крысиной мордой, но я ничего не могу поделать».
Шев уставилась на Крэндола. Проклятие, как же ей хотелось боднуть его прямо в нос! Душа так и требовала. Такие ублюдки, как этот, долбали ее всю жизнь. И, наверно, следовало хотя бы однажды ответить ударом на удар. Но она знала, что ей оставалось только улыбаться. Попробуй она только стукнуть Крэндола, и Мейсон изобьет ее в десять раз сильнее и больнее. Изобьет, хотя ему самому совершенно не хочется этого делать. Он ведь зарабатывает на жизнь, делая то, что ему не нравится. И разве все мы не так живем?
Шев сглотнула. Постаралась придать лицу такое выражение, чтобы ее ярость приняли за страх. Колода всегда складывается против таких, как она.
– Полагаю, выбора у меня нет.
Крэндол ухмыльнулся, обдав ее смрадным дыханием.
– А у кого он есть?

Никогда не смотри на землю – вот в чем залог успеха.
Шев перекинула ногу через осклизлый край крыши, почувствовав, как в пах ей уперлись сломанные края черепицы, и поползла вперед, думая о том, насколько приятнее было бы перекидывать ногу через Каркольф. Внизу, на оживленной улице справа от нее, какие-то пьяные дураки взахлеб хохотали над шуткой, которую кто-то из них произнес по-сулджукски, а на этом языке Шев понимала не больше одного слова из тридцати. А вот переулок слева от нее вроде бы казался тихим и безлюдным.
Так же медленно, незаметно – всего лишь тень во тьме – она подобралась к дымовой трубе и обмотала ее веревкой. Труба на вид казалась прочной, но Шев для проверки несколько раз дернула как следует. Варини любил повторять, что весу в ней – две трети от ничего, но, даже несмотря на это, она однажды чуть не своротила трубу, и валяться бы ей на мостовой под полутонной кирпича, если бы не вовремя подвернувшийся подоконник.
Осторожность, осторожность – вот в чем залог успеха, но не помешала бы и чуточка удачи.
Ее сердце отчаянно колотилось; она медленно перевела дух и постаралась успокоиться. Давно не упражнялась. Все знали, что она лучшая из всех вестпортских воров. Потому-то ей и не позволят завязать. Потому-то она  сама не позволила бы себе завязать. Это было ее благословением и ее проклятием.
«Лучшая из вестпортских воров», – пробормотала она себе под нос и, скользнув по веревке к краю крыши, заглянула вниз. Оттуда она хорошо видела стоявших по сторонам двери двух охранников в сверкавших в свете фонарей начищенных шлемах.
Почти точно в назначенное время она услышала визгливые, злые голоса шлюх. Увидела, как повернули головы охранники. Крик стал громче, и она мельком увидела, как женщины схватились между собой и упали в грязь. Охранники отлепились от двери и неторопливо отправились полюбоваться дракой, и Шев улыбнулась про себя. За несколько серебрушек эти девочки могут еще и не такое представление устроить.
Не упусти нужное мгновение – вот в чем хитрость.
В мгновение ока она перевалилась через карниз, скользнула по веревке и оказалась перед окном. Для того чтобы убедить горничную не запирать створки, хватило нескольких медяков. Шев прыгнула внутрь и закрыла окно за собой. Кто-то неторопливым легким шагом двигался вниз по лестнице, но Шев решила рискнуть. Она метнулась к свече, сжала фитиль пальцами в перчатках, и коридор погрузился в столь необходимую ей темноту.
Веревка так и свисала с крыши, но тут она ничего не могла поделать. Не могла позволить себе взять на дело напарника, который подтянул бы канат наверх. Оставалось надеяться, что к тому времени, как веревку заметят, она будет уже далеко отсюда.
Быстро забраться и быстро выбраться – вот в чем залог успеха.
Отсюда она все еще слышала, как визжали на улице дерущиеся шлюхи. Они, без сомнения, уже собрали вокруг себя целую толпу, и народ наверняка делает ставки на исход потасовки. Есть в женских драках что-то такое, что заставляет мужчин не отрывать взгляда от этого зрелища. Особенно если на этих самых женщинах не очень много одежды. Шев оттянула пальцем воротник, пустила к телу немного воздуха, заткнула глотку обнаглевшему инстинкту, толкавшему ее посмотреть на драку своими глазами, и неслышно подкралась по коридору к третьей двери, вытаскивая на ходу отмычки.
Замок был обалденно хорошим. Большинство воров даже не стали бы связываться с ним. Сразу отправились бы искать что-нибудь попроще. Но Шев не относилась к большинству воров. Она закрыла глаза, прикоснулась кончиком языка к верхней губе, вставила отмычки в скважину и взялась за дело. Всего несколько мгновений потребовалось ей, чтобы разобраться в устройстве и подцепить сувальды. С чуть слышным металлическим поскрипыванием замок открылся, и Шев, убрав язык и отмычки, повернула ручку – хотя, сказать честно, ручки интересовали ее куда меньше, чем замки, – приоткрыла дверь, просочилась внутрь, услышала звук шагов обутых ног на лестнице и почувствовала, что усмехается в темноте.
Ей совершенно не хотелось в этом признаваться, тем более самой себе, но, боже, она скучала по всему этому. Страху. Волнению. Азарту. Возбуждению от того, что берешь чужое. Возбуждению от того, что знаешь, насколько ты хороша в этом деле.
«Лучшая из всех, мать их, вестпортских воров», – беззвучно произнесла она и наклонилась над столом. Ранец оказался именно там, где должен был находиться, по словам Крэндола, и Шев в блаженной, бархатной тишине забросила его лямку на плечо. Все шло точно так, как она планировала.
Шев шагнула обратно к двери, и под ее ногой громко скрипнула половица.
На кровати вскинулась и села, вытянувшись в струнку, женщина. Женщина в светлой ночной рубашке глядела прямо на нее.
Предполагалось, что здесь никого не будет.
Шев подняла руку в перчатке.
– Это совсем не то, что вы подумали…
Столь пронзительного крика, как тот, что издала женщина, Шев не слышала ни разу в жизни.
Ум, осторожность и точное планирование помогают вору лишь от сих до сих. А вот удача – сука подлая и далеко не всегда будет играть тебе на руку, и потому остаток пути придется преодолеть, полагаясь на смелость. Шев ринулась к окну, вскинула ногу в черном башмаке и нанесла по ставням мощный удар, от которого шпингалеты выскочили из пазов, а обе створки распахнулись, болтаясь на петлях. Женщина умолкла и, всхлипывая, набирала в грудь воздух.
Квадрат ночного неба. Второй этаж дома на той стороне улицы. Она мельком увидела в окне напротив мужчину, обхватившего голову руками. Она подумала было, далеко ли до мостовой, и резко одернула себя. Нельзя думать о земле. Женщина снова завопила так, что скрутило мочевой пузырь. Шев услышала, как распахнулась дверь, как закричали охранники. Она перескочила через подоконник.
Ветер толкнул ее, дернул за одежду, в животе перекрутило, и она полетела вниз. Точно так же, как при выполнении прыжка с перекладины во время своих странствий с бродячими циркачами, она вытянула и напрягла руки – тогда она ловила ладони Варини. А затем следовал умиротворяющий хлопок при соприкосновении их ладоней и облачко мела, поднимавшееся, когда он вздергивал ее в безопасное положение. Каждый раз. Каждый раз, кроме последнего, когда он слишком уж перебрал и вместо него ее поймала земля.
Она отдалась падению. Когда падаешь, бороться бессмысленно. Пусть даже тебя подмывает дергаться и сопротивляться, знай, что воздух тебе не поможет. Никто не поможет. Никто никогда не поможет – это она знала на собственном опыте.
Лязгнув зубами, она с глухим стуком рухнула точно в телегу с овечьей шерстью, которую Йенс – за деньги, естественно, – оставил под окном. Он с должным изумлением смотрел, как она неуверенно выбралась из его груза, таща за собою ранец, промчалась через улицу, лавируя между людьми, и скрылась в темноте между пивной и конюшенным двором; крики за ее спиной быстро затихали.
Она прислонилась к стене, держась за бок, всхлипывая при каждом вздохе и сдерживаясь, чтобы не вскрикнуть. Она угодила ребрами прямо на грядку телеги, и, судя по сильной боли и головокружению, можно было не сомневаться, что хотя бы одно ребро она сломала, но возможно, и не одно.
– Больно, чтоб тебя! – выдохнула она сквозь стиснутые зубы. Оглянувшись на только что покинутый дом, она увидела, как Йенс прикрикнул на мула, и фургон покатился прочь, как охранник высунулся из открытого окна и отчаянно махал руками, указывая на ту сторону улицы, где она стояла. Она видела, как кто-то выскользнул из боковой двери и бесшумно прикрыл ее за собой. Кто-то высокий и худощавый, в черной шляпе, из-под которой выбилась прядь светлых волос, спадавшая на перекинутый через плечо ранец. Кто-то с обалденно красивой походкой, покачивая бедрами, преспокойно удалился в тень.
Охранник заорал что-то еще, и Шев повернулась, прошла неверными шагами по переулку, пролезла через небольшую дыру в заборе и удалилась с места происшествия.
Теперь она вспомнила, почему решила завязать с воровством и содержать Дом дыма.
У воров, как правило, жизнь долгой не бывает. Даже у самых лучших.

– Тебе больно, – сказал Секутор.
Шев действительно было больно, но она научилась скрывать свою боль, насколько возможно. Из жизненного опыта она знала, что люди похожи на акул и кровь в воде только пробуждает у них аппетит. И потому она покачала головой и попыталась улыбнуться, постаралась сделать вид, будто ей вовсе не больно, хотя потела и корчила невольную гримасу от боли и не могла заставить себя убрать прижатую к ребрам ладонь.
– Пустяки. Посетители есть?
– Только Беррик.
Он кивнул на старого любителя хаска, растянувшегося с закрытыми глазами и открытым ртом на засаленных подушках; рядом лежала докуренная трубка.
– Когда он курил?
– Пару часов назад.
Шев крепче прижала бок, опустилась на колени и легонько потрепала спящего по щеке.
– Беррик, лучше бы тебе проснуться, и поскорее.
Ресницы несколько раз дернулись, глаза открылись, и он увидел Шев, и его умиротворенное лицо вдруг перекосилось.
– Она умерла, – прошептал он. – Я помню, будто это случилось только вчера. Она умерла. – Он закрыл глаза, и по бледным щекам покатились слезы.
– Я знаю, – сказала Шев. – Знаю и сочувствую. Обычно я позволяю тебе оставаться здесь столько времени, сколько ты захочешь, и очень хотелось бы, чтоб так было и сегодня, но тебе, Беррик, придется встать. Могут быть неприятности. А потом ты сможешь вернуться. Секутор, проводи его домой, ладно?
– Лучше я останусь. Прикрою тебе спину.
Куда вероятнее дождаться от него какой-нибудь глупости, из-за которой их обоих здесь и пришьют.
– Я сама прикрываю себе спину, сколько себя помню. Иди покорми своих птиц.
– Я уже кормил их.
– Значит, покорми еще раз. Только пообещай, что тебя здесь не будет, когда придет Крэндол, и ты не явишься до его ухода.
Секутор выпятил подбородок, покрытый клочковатой бородкой. Вот поганство – мальчишка действительно влюбился в нее.
– Обещаю. – И взяв Беррика под руку, он повел его к двери. Двумя мелкими заботами меньше, но остается одна большая – сами переговоры. Шев посмотрела по сторонам, размышляя о том, как же ей подготовиться к визиту Крэндола. Куда бежать в случае чего, где спрятать оружие, придумать запасные планы на случай, если что-то пойдет не так, как надо.
На подставке в жестяной миске тлели угли, от которых прикуривали трубки. Шев подняла было кувшин с водой, чтобы залить их, но подумала, что их можно будет при случае бросить кому-нибудь в лицо, и передвинула подставку назад, поближе к стене, чтобы легче было достать до миски. Угли перекатывались и потрескивали.
– Добрый вечер, Шев. – Она повернулась, пытаясь не морщиться от боли, пронзившей ее бок. Мейсон был крупным, весьма крупным мужчиной, но, когда считал нужным, мог ходить легко, очень легко.
Крэндол ввалился в Дом дыма с еще более кислым видом, чем обычно. Она стояла и смотрела, как за ним втиснулись двое его головорезов. Большое Пальто в своем чересчур большом пальто и Руки-в-Карманах с руками, все так же засунутыми в карманы.
Дверь во двор со скрипом распахнулась, в нее вошел Рябой, закрыл дверь и, прислонившись к створке, прижал ее плечами. Так… запасного выхода нет. Шев сглотнула. Главное – говорить как можно меньше, не делать ничего такого, что могло бы их разозлить, и избавиться от них как можно скорее. Вот в чем залог успеха.
– Черное тебе идет, – сказал Мейсон, оглядев ее с головы до ног.
– Потому-то я и ношу его, – ответила она, стараясь казаться расслабленной, хотя ей удалось всего лишь сдержать рвотный позыв. – Ну, и для воровства, конечно.
– Добыла? – рявкнул Крэндол.
Шев выдернула ранец из-за стойки и, раскачав на ремне, бросила ему.
– Хорошая девочка, – сказал он, поймав короб. – Открывала?
– Не в моих привычках.
Крэндол откинул клапан. Сунул руку внутрь. Поднял голову и посмотрел на Шев отнюдь не с тем выражением удовлетворенного заказчика, которое она надеялась увидеть.
– Ты что, шутить вздумала?
– С какой бы стати?
– Его там нет.
– Чего нет?
– Того, что там должно было лежать! – Крэндол тряхнул ранцем в ее сторону, и хмурые взгляды его громил сразу сделались суровее.
Шев снова сглотнула; в животе у нее сделалось тяжело, будто она стояла на краю обрыва и чувствовала, как земля убегает из-под ног.
– Ты не говорил, что там что-то будет. И не говорил, что в комнате будет охранница с луженой глоткой. Ты сказал взять ранец, и я взяла его!
Крэндол бросил пустой ранец на пол.
– А я так думаю, что ты, сука этакая, толкнула то, что тут было, кому-то еще. Верно?
– Что? Я ведь не знаю даже, что это  такое! И неужели я стала бы дожидаться здесь с улыбочкой, если бы кинула тебя?
– За дурака меня, значит, держишь? Думаешь, я не видел, что передо мною тут побывала Каркольф?
– Каркольф? Она пришла только потому, что у нее была работа… в Талинсе… – Шев осеклась, ощущая то же самое, что в тот раз, когда ее ладони пролетели мимо рук Варини и она увидела, как навстречу мчится земля. Люди Крэндола сдвинулись с места, Рябой вытащил нож с волнистым лезвием, а Мейсон поморщился даже сильнее, чем обычно, и медленно покачал головой.
О, боже! Каркольф все же поимела ее. Но не по-хорошему. Совсем не по-хорошему.
Шев вскинула руки, пытаясь успокоиться и выиграть чуть-чуть времени, чтобы хоть что-то осмыслить.
– Послушай! Ты сказал: «Принеси ранец». Я его принесла. – Ей самой были противны ноющие нотки в собственном голосе. Она отлично знала, что упрашивать бесполезно, но ничего не могла с собой поделать. Взглянула на двери, на громил, медленно приближавшихся к ней, понимая, что остался один-единственный вопрос: сильно ли ее покалечат. Крэндол с перекошенной рожей шагнул к ней.
– Послушай!.. – взвизгнула она, но он ударил ее кулаком в бок. Ей приходилось терпеть удары куда сильнее, но так уже ей сегодня везло – удар пришелся именно в то место, которым она рухнула на телегу, вспышка боли пронзила кишки, и ее вырвало прямо ему на брюки.
– Вот так-то, сука ты шелудивая! Держите ее.
Тот, что с рябой рожей, схватил ее за левую руку, а тот, что в дурацком пальто, – за правую, уперся предплечьем ей в горло и прижал ее к стене; оба ухмылялись с таким видом, будто наконец-то дождались развлечения. Шев могла бы придумать себе времяпрепровождение куда лучше, тем более что Рябой махал ножом прямо перед ее лицом, во рту было горько после рвоты, бок резало болью, а в глазах, которые она не могла оторвать от блестящего лезвия, все расплывалось.
Крэндол оглянулся на Мейсона и щелкнул пальцами.
– Дай-ка мне свой топор.
Мейсон надул щеки.
– Похоже, что все подстроила эта сука Каркольф. Шеведайя тут, скорее всего, ни при чем. Ну, шлепнем мы ее – и кто же тогда поможет нам найти то, что нужно?
– Тут речь уже не о делах, – сказал Крэндол, ничтожество с крысиной мордой, – а о том, что нужно урок преподать.
– Какой же урок это преподаст? И кому?
– Хорош умничать. Дай сюда свой долбаный топор!
Мейсону все это не нравилось, но он зарабатывал на жизнь как раз тем, что делал то, что ему не нравилось. И непохоже было, чтобы происходящее как-то переходило через край. На его лице было написано «Мне искренне жаль», тем не менее он вытащил мясной резак, вложил полированную ручку в ладонь Крэндола и отвернулся, всем своим видом выражая отвращение.
Шев извивалась, как разрубленный надвое червяк, но боль в ребрах не позволяла ей нормально дышать, да и двое паскудников крепко держали ее. Крэндол наклонился поближе, взял одной рукой ее за грудки и скрутил рубашку жгутом.
– Можно было бы сказать, что приятно было с тобой познакомиться, так ведь ни хрена.
– Босс, вы уж постарайтесь на этот раз меня не забрызгать, – сказал Рябой, зажмурив выпученный глаз (тот, что ближе к ней), чтобы туда и впрямь не ляпнули ее мозги.
Крэндол поднял топорик, и Шев глупо всхлипнула и зажмурилась.
Значит, это все, да? Вся ее жизнь? Если подумать, так сплошное дерьмо. Было кое-что неплохое, связанное с более-менее приличными людьми. Несколько мелких добрых дел. Несколько мелких побед, вырванных среди бесчисленных поражений. Она думала, что вот-вот наступит что-то хорошее. Что ей сделают что-то хорошее. Что она сделает кому-то что-то хорошее. Но выяснилось, что ничего такого не будет.
– Как же долго я не видела молитвенных колоколов!
Шев снова открыла глаза. Рыжеволосая женщина, которую она утром затащила на свою кровать, а потом, за всеми передрягами, напрочь выкинула из головы, одетая в тот же самый потрепанный кожаный жилет, стояла, величественная, как статуя, в курительной Шев и разглядывала колокола на полке.
– Этот очень хорош. – Она погладила бронзу грязными, растрескавшимися кончиками пальцев. – Вторая династия.
– Что это еще за шуточки? – возмутился Крэндол, застыв с топориком в руке.
Ее глаза лениво обратились к нему. Вернее, один глаз, потому что второй был закрыт упавшей со лба прядью рыжих волос. Тяжелое лицо с мощными скулами было испещрено ссадинами, раздутый нос покрыт запекшейся кровью, рассеченные в нескольких местах губы распухли. Но во взгляде этого налитого кровью глаза, скользнувшем по Крэндолу и его четырем головорезам, на мгновение задержавшемся на Мейсоне и уплывшем в сторону, было нечто особое. Легкое презрение. Как будто она этим единственным взглядом измерила и взвесила их и сочла, что тревожиться из-за них совершенно не стоит.
– Я Джавра, – сказала женщина, которую Шев нашла валявшейся без сознания у себя под дверью. У нее был какой-то странный акцент. Вероятно, откуда-то с севера. – Хоскоппская львица. Я не очень-то склонна к шуткам. Мне довольно часто говорят, что с чувством юмора у меня плохо. Кто уложил меня спать?
Шев, прижатая к стенке тремя мужиками, смогла лишь поднять один палец.
Джавра кивнула.
– Это был благой поступок, и я не забуду его. А мой меч у тебя?
– Меч? – Шев удалось прохрипеть это короткое слово, потому что тип, сдавивший ей горло предплечьем, обернулся, чтобы оскалиться на вновь прибывшую особу, и чуть ослабил нажим.
– Если он попадет не в те руки, может случиться беда, – прошипела Джавра сквозь зубы. – Он скован из металла упавшей звезды.
– Она спятила, – сказал Крэндол.
– Коблуха поганая, – проворчал Руки-в-Карманах.
– Хоскоппская львица… – выговорил Большое Пальто и захихикал.
– Нужно будет обязательно украсть его назад, – проговорила Джавра, словно размышляя вслух. – Кто-нибудь из вас знает приличного вора?
Последовало молчание, а потом Шев снова подняла палец.
– Ах! – Джавра вскинула испачканную кровью бровь. – Не зря говорится, что Богиня делает так, чтобы нужные люди попадались друг другу на пути. – Она нахмурилась, как будто только что начала понимать ситуацию. – Эти люди обижают тебя?
– Немного, – прошептала Шев с лицом, перекошенным от тупой боли, растекшейся по всей правой стороне от ребер до кончиков пальцев.
– Всегда лучше уточнить. Ведь никто не знает всего, что люди придумывают, чтобы получить удовольствие. – Джавра сделала несколько медленных вращений голыми плечами. Они тоже напомнили Шев о Великолепном Зараконе – твердые, как дерево, и расщепленные на сотню мелких трепещущих прядей мышц. – Для начала я попрошу вас поставить эту темнокожую девушку на пол и удалиться.
Крэндол фыркнул.
– А если мы не послушаемся?
Глаз слегка прищурился.
– Тогда внуки внуков тех, кому доведется видеть, как я разделаюсь с вами, будут рассказывать об этом через много лет после того, как мы уйдем к Богине.
Руки-в-Карманах засунул руки еще глубже и буркнул:
– У тебя даже оружия нет.
Но Джавра только улыбнулась.
– Мой друг, я сама и есть оружие.
Крэндол дернул головой в ее сторону.
– Прибейте эту суку. Надоела.
Рябой и Большое Пальто отпустили Шев, что было просто чудесно, но направились к Джавре, что, похоже, было не так уж хорошо. Большое Пальто вытащил из-под пальто дубинку, что даже немного разочаровывало, поскольку места там хватило бы и для двуручного меча. Рябой крутил в пальцах кинжал с волнистым лезвием; он даже высунул язык и казался от этого еще уродливее, чем его кинжал.
Джавра стояла на месте, упершись руками в бедра.
– Ну? Вы ждете письменного приглашения?
Рябой пырнул ее ножом, но не достал. Она увернулась с такой быстротой, что даже Шев едва-едва смогла уловить движение, и тут же ее белая ладонь мелькнула в воздухе и врезалась в бок его шеи с таким звуком, какой издает топор мясника, врубаясь в тушу. Рябой рухнул, где стоял, как будто в нем вообще не было костей, выронив нож из руки, и забился на полу, как вытащенная из воды рыбина, плюясь, булькая и вытаращив глаза еще сильнее, чем обычно.
Большое Пальто ударил ее дубинкой в бок. И звук, и эффект были такими, будто он стукнул по столбу. Джавра даже не вздрогнула. На ее руке мгновенно вздулись мышцы, она воткнула кулак в живот нападавшего, и тот согнулся, хрипло ловя ртом воздух. Джавра правым кулачищем схватила его за волосы и ударила головой о стойку, которую Шев сделала из мясницкой колоды, с такой силой, что кровь брызнула на дешевую драпировку.
– Ах ты дрянь… – выдохнул Крэндол, и рука, которой он держал Шев, внезапно ослабла.
Джавра оглянулась на того, который стоял, держа руки в карманах, и только-только разинул рот.
– Вовсе нечего тут стесняться, – сказала она. – Был бы у меня хер, я б его тоже все время теребила бы.
Он выдернул руки из карманов и метнул нож. Шев увидела, как сверкнул металл, услышала, как свистнуло в воздухе лезвие.
Джавра поймала его. Она не стала делать из этого зрелище, как поступали жонглеры из бродячего цирка. Она просто взяла его из воздуха так же легко, как другой мог бы поймать монету, которую сам себе подбросил.
– Спасибо, – сказала она и, метнув нож обратно, всадила его в бедро громилы. Тот визгливо заорал, брызгая слюной, покачнулся, толкнул дверь и вывалился на улицу.
Мейсон как раз успел вытащить свой нож – громадную железяку, которую вполне можно было бы, не страшась ошибки, назвать мечом. Джавра снова опустила руки на бедра.
– Ты и в самом деле уверен, что хочешь поступить именно так?
– Не сказал бы, что очень хочу, – ответил Мейсон, плавно принимая боевую стойку, – но ведь по-другому никак нельзя.
– Я знаю. – Джавра еще раз встряхнула плечами и подняла большие безоружные руки. – Но спросить об этом всегда следует.
Он кинулся на нее – нож словно растекся в воздухе, а она увернулась. Он ударил, а она вновь увернулась и проводила его взглядом, когда он с громким топотом пролетел к двери и сорвал с крюков портьеры. Он сделал выпад и рубанул, но вместо противницы попал по подушке, подняв облако перьев, потом мощным ударом ноги выбил кучу щепок из стойки, с треском разодрал пополам одну из драпировок.
Взревев, как бык, Мейсон в очередной раз бросился на нее. Джавра перехватила запястье противника; на ее руке пульсировала толстая вена, но она, напрягая силы, удерживала трепещущее лезвие, повисшее почти вплотную – только палец просунуть – к ее лбу.
– Вот тебе и конец! – брызнул слюной сквозь стиснутые зубы Мейсон и, ухватив Джавру за мощную шею, заставил ее отступить на шаг…
Она схватила с полки большой молитвенный колокол и огрела Мейсона по голове; колокол при этом так громко звякнул, что у Шев даже зубы лязгнули. Джавра ударила его еще раз и вырвалась из захвата. Мейсон со стоном упал на колени; по его лицу текла кровь. Джавра широко размахнулась и огрела противника по спине: ручка колокола сломалась, он укатился куда-то в угол, и звенящее эхо постепенно затихало.
Джавра взглянула на Крэндола; ее лицо было густо забрызгано кровью Мейсона.
– Слышал? – Она вздернула красные брови. – Пришло время тебе помолиться.
– Проклятие, – хрипло каркнул Крэндол. Он разжал пальцы – топорик с грохотом упал на пол – и высоко поднял раскрытые ладони.
– Послушай-ка, – заикаясь произнес он. – Я сын Хоральда. Хоральда Пальца!
Джавра, пожав плечами, переступила через тело Мейсона.
– Я недавно в городе. Для меня здесь любое имя не лучше другого.
– Мой отец здесь всем заправляет! Всем приказывает!
Джавра усмехнулась и переступила через труп Большого Пальто.
– Мне он не приказывает.
– Он заплатит тебе! Даст столько денег, что ты и сосчитать не сможешь!
Джавра носком башмака пнула в сторону упавший нож Рябого.
– Мне столько не нужно. Я неприхотлива.
Крэндол пятился от нее, и его голос делался все тоньше и тоньше.
– Если со мной случится что-нибудь плохое, он до тебя доберется!
Джавра снова пожала плечами и сделала еще один шаг.
– Будем надеяться. Это станет его последней ошибкой.
– Только… не надо! – Крэндол совсем съежился. – Не надо! Умоляю вас!
– Вообще-то ты должен умолять не меня, – сказала Джавра, кивком указав ему за спину.
Шев свистнула, и Крэндол с удивленным видом повернулся. Когда она с резким хрустом вогнала лезвие топора Мейсона ему в лоб, вид у него сделался еще удивленнее.
– Бвур-г-х-р, – сказал он и, вывалив язык, повалился назад. Его безжизненная рука зацепила подставку, и жестяная миска взлетела в воздух, выкинув горячие угли на стену.
– Дело дрянь, – сказала Шев, увидев, как жалкая драпировка сразу занялась огнем. Она схватила кувшин с водой, но его жалкое содержимое ни в малейшей степени не помогло исправить положение. Огонь уже перекинулся на соседний занавес; на пол сыпались горящие клочья.
– Лучше всего освободить помещение, – сказала Джавра и, взяв Шев под руку, с неодолимой силой решительно вывела ее за дверь, оставив в горящей комнате четверых мертвецов.
Руки-в-Карманах стоял на улице, привалившись к стенке, и держался обеими руками за нож, торчавший в бедре.
– Постой… – начал было он, когда Джавра взяла его за шиворот, но та сделала резкое движение запястьем, и он, шатаясь, как пьяный, полетел через улицу и врезался головой в стену.
Навстречу, не сводя глаз с дома, где языки огня уже облизывали наличники входной двери, мчался Секутор. Джавра схватила его за руку и развернула. Ничего не поделать. Неудачной оказалась обстановка для помещения с открытым огнем.
Словно подтверждая ее слова, окно лопнуло, и огонь выплеснулся на улицу. Секутор аж присел, схватившись за голову, и проскулил:
– Что там произошло?
– Неладно получилось, – шепотом ответила Шев, держась за бок. – Совсем неладно.
– Ты считаешь, что это неладно? – Джавра отбросила грязные рыжие волосы с избитого лица и усмехалась, глядя на крушение надежд Шев, словно это были итоги успешного рабочего дня. – А я скажу, что все могло закончиться намного хуже!
– Это как? – огрызнулась Шев. – Куда, в жопу, хуже-то?
– Остаться там мертвыми могли бы и мы с тобой. – Она коротко, резко хохотнула. – Выйти живыми – это же победа.
– Вот что бывает, – сказал Секутор; по мере того как дом разгорался, его глаза все ярче и ярче сияли отраженным огнем, – вот что бывает, когда делаешь добро.
– Ах, мальчик, хватит рыдать. Доброта в конечном итоге порождает доброту. Богиня сохраняет все заслуженные нами награды! Кстати, меня зовут Джавра. – И она хлопнула его по плечу, так что он чуть не упал. – Нет ли у тебя, случайно, старшего брата? После потасовки у меня всегда бывает особое настроение.
– Что?
– Или братьев?
Шев схватилась за голову, которая болела так, будто должна была вот-вот лопнуть.
– Я убила Крэндола, – прошептала она. – Будь оно все проклято, я убила его. Теперь за меня возьмутся. От меня теперь никогда не отстанут!
– Пф-ф-ф-ф! – Джавра обняла Шев за шею большой, мускулистой, покрытой ушибами рукой. Это объятие одновременно и успокаивало, и мешало дышать. – Ты бы видела, какие гады гоняются за мною. Ну, и насчет того, чтобы выкрасть обратно мой меч…

Поганые задания

К востоку от Кринны, осень 574 года 

Зобатый по всегдашней привычке обгрызал затвердевшую кожу вокруг ногтей. Как всегда, это было больно. Он думал, что надо все же отвязаться от этой привычки. Он всегда так думал.
– Почему, – не без горечи шептал он себе под нос, – почему мне всегда достаются самые поганые задания?
Деревня прижималась к земле на мысу у слияния двух рек – кучка сырых соломенных крыш, взлохмаченных, как волосы дурачка, окруженных забором в рост человека из грубо отесанных бревен. Круглые плетеные хижины и три длинных дома, обваленных грязью; на задранных концах конька одного из них красовались неумело вырезанные головы то ли драконов, то ли волков, то ли еще кого-то, предназначенных для того, чтобы пугать людей, хотя у Зобатого они вызвали только ностальгическую тоску по достойному плотницкому ремеслу. Из труб грязными клубами выползал дым. Полуголые деревья все еще шелестели побуревшей листвой. Мутный солнечный свет поблескивал вдали, на гнилых болотах, будто до самого горизонта рассыпали тысячи зеркальных осколков. Но романтикой тут и не пахло.
Чудесница, давно уже чесавшая длинный шрам, пересекавший ее покрытую короткой щетиной голову, отвлеклась от этого занятия, чтобы внести свой вклад в размышления предводителя.
– По мне, – сказала она, – так это выглядит полной задницей.
– Мы ведь далеко к востоку от Кринны, скажешь нет? – Зобатый помусолил клочок кожи между зубами и языком, и сплюнул на землю и поморщился, так как розовая отметина, оставшаяся возле ногтя, не имела никакого права быть такой болезненной. – Здесь на сотни миль в любую сторону сплошная задница. Раубин, ты уверен, что мы пришли туда, куда надо?
– Совершенно уверен. Она очень специфично все описала.
Зобатый нахмурился. Он-то совершенно не был уверен, что понимает, откуда у него такая непреодолимая неприязнь к Раубину – то ли из-за того, что он добывал для них работу, и работа обычно оказывалась препоганого свойства, то ли причиной сугубой неприязни к Раубину служило то, что он был вонючим хорьком, и даже рожа у него была как у хорька. Возможно, и то и другое вместе.
– Просто-напросто «описала точно», бестолочь.
– Но ты ведь понял, что я имел в виду, так ведь? Она сказала: деревня у слияния рек, южнее болота, три длинных дома, у самого большого конек украшен резными лисьими головами.
– А-а-а! – Зобатый щелкнул пальцами. – Так значит, это должно изображать лис.
– Эта шайка и есть клан лисы.
– Вот эти?
– Ну, так она сказала.
– И мы должны принести ей эту штуку. Какую именно штуку?
– Ну, эту штуку, – ответил Раубин.
– Это мы и сами знаем.
– Вроде как… длинная такая, наверно. – Она точно не сказала.
– Значит, очень специфично, да? – осведомилась Чудесница, оскалив в ухмылке все свои зубы.
– Она сказала, что эта штука будет вроде как светиться.
– Светиться? – переспросил Зобатый. – То есть как это? Вроде какой-то, мать ее, волшебной свечи?
На это Раубин лишь пожал плечами, отчего никому ничего не стало нисколько яснее.
– Не знаю. Она сказала, что ты сам узнаешь, когда увидишь.
– Очень, очень мило. – Зобатый и не подозревал, что его настроение может испортиться еще сильнее. Теперь знал, что может.
– Просто красота! То есть ты хочешь сказать, что я должен жизнью своей рисковать и жизнями всех моих людей ради невесть чего-то, что я, значицца, узнаю, когда увижу? – Упираясь руками, он отполз на животе по камням туда, где его нельзя было увидеть из деревни, поднялся на ноги и принялся стряхивать грязь с плаща, мрачно ворча себе под нос, поскольку плащ был новый и он прилагал немало усилий для того, чтобы содержать его в чистоте. А ведь можно было сообразить, что это пустая трата времени, особенно если учесть, что на его горбу всегда оказывается особливо поганая работа. Он зашагал вниз по склону, между деревьев, к остальным, качая на ходу головой. Твердым, уверенным шагом. Шагом вождя. Зобатый считал, что предводителю очень важно выглядеть так, будто он знает, куда идет. Особенно в тех случаях, когда он этого не знает.
Раубин спешил за ним и пискляво бубнил в спину:
– Она ничего определенного не говорила. Ну, в смысле, об этой вещи. Она, знаешь ли, никогда не говорит. Только лупит глазищи свои… – Он передернул плечами. – И говорит: принесите мне вещь оттуда-то. И цвет кожи ейной, и голос… а когда она смотрит на тебя, аж в пот кидает от страха-то… – Его снова передернуло, да так, что даже гнилые зубы заскрежетали. – Сразу признаюсь: вопросов ей я не задаю. Я, когда она меня к себе требует, только и надеюсь, что успею выбраться оттуда, прежде чем обмочусь прямо там, где стою. Бегу от нее со всех ног и добываю то, что она тре…
– Ну, значит, для тебя все сложилось так, что лучше и не надо, – перебил его Зобатый. – До тех пор, конечно, пока не надо будет в самом деле добывать эту твою штуку.
– Но добывать эту штуку нам все же приходится… – размышляла вслух Чудесница, подняв взгляд к кронам деревьев, отчего на ее грубом костистом лице играли блики света и тени, – и недостаток подробностей может нам изрядно выйти боком. Деревня немаленькая, и в ней найдется уйма всевозможных вещей. Но какая же из них нужна-то? Что брать и что не брать, вот в чем вопрос. – Судя по всему, она пребывала в задумчивом настроении. – Можно даже сказать, что для нее и голос, и цвет кожи, и аура страха в нашем случае… залог провала.
– О нет, – возразил Зобатый. – О провале для нее можно было бы говорить лишь в том случае, если бы именно она осталась здесь с перерезанной глоткой из-за того, что поленилась рассказать о всяких мелких подробностях задания, для которого нас загнали сюда, на край света. – И, окинув Раубина суровым взглядом, он вышел на поляну.
Гордяй Легкоступ точил ножи. Он сидел, скрестив ноги и разложив на клочковатой траве восемь ножей – от малюсенького, длиной в большой палец Зобатого, стилета до здоровенного тесака, который смело можно было назвать коротким мечом. Девятый он держал в руках; точильный камень шаркал по стали – вжик-вжак, – задавая ритм негромкому напеву. У него, у Гордяя Легкоступа, был удивительно хороший высокий голос. Живи он в более счастливые времена, наверняка стал бы бардом, ну а в теперешние куда доходнее было грабить и резать людей. Зобатый считал это печальным явлением, но такие уж времена…
Брек-и-Дайн сидел рядом с Гордяем и, вывернув странным образом губы, общипывал зубами уже обглоданную кроличью косточку, как овца щиплет траву. Огромная и очень опасная овца. В его громадном синем от татуировок кулачище косточка казалась совсем крохотной, как зубочистка. Весельчак Йон глядел на него хмуро, как на кучу дерьма, на что Брек, возможно, и обиделся бы, если бы не знал, что Йон смотрит так на всех и на все. Совершенно определенно, Весельчак выглядел сейчас самым мрачным человеком на всем Севере. Но ведь он и получил свое прозвище именно из-за этого.
По другую сторону поляны перед громадным длинным мечом, прислоненным к дереву, стоял на коленях Жужело из Блая. Он накинул на голову капюшон, так что наружу торчал только острый кончик носа, и упирался подбородком в стиснутые кулаки. Судя по всему, молился. Зобатый всегда довольно настороженно относился к людям, которые молились богам, а уж о тех, кто молился мечам, и говорить нечего. Но такие уж времена, думал он. В кровавые дни мечи дороже богов. И, конечно, их куда больше. Кроме того, Жужело происходил из долины, до которой нужно невесть сколько тащиться на север, а потом еще и на запад, за горами, около Белого моря, где летом снег идет и где никто, имеющий хоть малость соображения, жить не захочет. Кто знает, что у него на уме?
– Я уже говорил, что это не деревня, а просцанное пятно? Даже и цвет такой же. – Никогда неторопливо натягивал тетиву на лук. И улыбался он с таким видом, будто подшутил над всеми остальными, да так, что никто, кроме него самого, этого не понял. Зобатый не отказался бы узнать, в чем соль шутки: тогда, может быть, и он посмеялся бы. Насколько он мог судить, шутка касалась их всех.
– Тут ты, пожалуй, прав, – отозвалась Чудесница, вальяжно выходя на поляну. – Моча. Чистейшей воды.
– Ну, мы приперлись сюда не для того, чтобы здесь поселиться, – сказал Зобатый, – а чтобы добыть кое-что.
Весельчак Йон тем временем совершил нечто такое, что многие сочли бы немыслимым: он нахмурился еще сильнее, черные глаза, мрачные как две могилы, толстые пальцы раздирают густую свалявшуюся бороду.
– Что именно?
Зобатый снова взглянул на Раубина.
– Хочешь перекопать все это вдоль и поперек? – Посредник беспомощно развел руками. – Я слышал, что мы узнаем, когда увидим.
– Узнаем, когда увидим? Какого хоть…
– Йон, жаловаться можешь деревьям. Приказ есть приказ.
– К тому же мы ведь уже здесь, верно? – вставил Раубин.
Зоб опять посмотрел на него и громко цыкнул зубом.
– Ну, это ты угадал. Прямо в яблочко. Как и все подобные догадки – когда ни скажешь, не ошибешься. Да, мы здесь.
– Мы здесь, – пропел Брек-и-Дайн, умудрившись по горскому обычаю даже в этих двух словах скакнуть от чуть ли не писка до хрипа, обсосал с косточки последние капли жира и щелчком отправил ее в кусты. – К востоку от Кринны, где и луна не светит, где на сто миль не найти чистого места, чтоб посрать, и где под ногами то и дело путаются бешеные дикари, для которых высшая красота – это протыкать собственные рожи костями. – Здесь он, пожалуй, немного погорячился, потому что и сам был так покрыт татуировками, что кожа у него была скорее синей, нежели белой. Впрочем, Зобатый полагал, что не бывает большего презрения, нежели то, с каким один дикарь относится к другому, тем более если они из разных племен.
– Не стану спорить: здесь, к востоку от Кринны, можно встретиться с очень забавными обычаями. – Раубин пожал плечами. – Но нужная штука находится здесь, и мы тоже здесь. Так почему бы нам попросту не забрать эту поганую штуку и не убраться, на хрен, домой?
– Так, почему бы тебе, Раубин, попросту не забрать эту поганую штуку? – рыкнул Весельчак Йон.
– Потому что моя, мать твою, работа – это, мать твою, сказать тебе, чтобы ты, Йон, мать твою, Непролаз, забрал ту или иную, мать ее, штуку.
Наступила продолжительная и очень противная пауза. Как сказали бы горцы, противнее даже, чем отродье человека и овцы. А потом Йон заговорил своим тихим, спокойным голосом, от которого у Зобатого даже после стольких лет знакомства мурашки по рукам побежали.
– Надеюсь, что я ошибаюсь. Клянусь мертвыми, я всей душой надеюсь, что ошибаюсь. Но у меня такое ощущение… – он подался вперед, и всем стало донельзя ясно, сколько у него при себе топоров, – что со мною говорили невежливо.
– Нет, нет, ни в коей мере, я вовсе не…
– Вежливость , Раубин. Эта дрянь не стоит ровным счетом ничего, зато может принести человеку немалую пользу. Скажем, вежливому человеку не придется нести свои мозги в руках, когда нужно будет возвращаться домой. Я понятно выразился?
– Конечно, Йон, понятнее некуда. Я позволил себе лишнее. Я кругом не прав, куда ни кинь, и оченно извиняюся. Никоим образом не хотел тебя обидеть. Очень уж давит. Со всех сторон давит и ведь не только на меня, но и на всех нас. Ваши головы под топором, но ведь и моя тоже. Пусть не здесь, но вот вернемся домой, и вы сможете убедиться, что если будет что не по-ейному… – Раубина снова передернуло, еще сильнее, чем прежде.
– И все же, мне кажется, немного уважения было бы не…
– Хватит. – Зобатый махнул рукой, пресекая разговор. – Все мы сидим на одной и той же треклятой дырявой шлюпке и вместе тонем, и такие споры нам не помогут. Нам нужна любая пара рук, способная вычерпывать воду, хоть мужских, хоть женских.
– Я всегда готова помочь, – сказала Чудесница, являвшая собой воплощенную невинность.
– Ну уж… – Зобатый сел на корточки, вынул нож и принялся чертить на земле карту деревни. Как это много-много лет назад делал Тридуба.
– Пусть мы не знаем точно, что это за вещь, но нам, по крайней мере, известно, где она находится. – Нож царапал землю; воины собрались вокруг и смотрели – кто стоя, кто сидя, кто на корточках. – Большой дом, что посередине, с резными головами вроде бы лис на коньках. Ежели меня спросить, то я скажу, что это драконы, но это, знаете ли, другая история. Вокруг идет забор, в нем двое ворот, на север и на юг. Вот дома и хижины. Это, полагаю, свинарник. А это, вероятно, кузница.
– И сколько же там может быть народу? – спросил Йон. Чудесница почесала шрам на черепе, скорчила рожу и уставилась в небо.
– Бойцов – человек пятьдесят-шестьдесят… Несколько стариков, несколько дюжин женщин и детей. Кто-то из них тоже, вероятно, способен держать оружие.
– Женщины драться лезут, – усмехнулся Никогда. – Стыдоба!
– Загнать этих тварей обратно к очагу, да? – осклабилась Чудесница.
– О, очаг… – Брек тоже уставился в пасмурное небо, как будто оно было устлано не тучами, а счастливыми воспоминаниями.
– Шестьдесят воинов? И нас всего семеро, не считая обузы. – Весельчак Йон согнул язык лодочкой и по аккуратной дуге пустил струйку слюны через башмаки Раубина. – Дело дрянь. Нам нужно больше народу.
– Тогда бы нам жратвы не хватило. – Брек-и-Дайн сокрушенно погладил живот. – Ее и так не очень…
Зобатый перебил его.
– Сдается мне, что придется выполнять планы с теми людьми, которые у нас есть. Ясно как день, что честный бой с шестью десятками нам не сдюжить. – Ну, и ведь люди шли в его дюжину не для честного боя. – Надо нам хотя бы часть устранить.
Никогда поморщился.
– Интересно, есть ли смысл спрашивать, почему ты смотришь на меня?
– Потому, красавчик, что для уродливых мужиков нет никого противнее и хуже, чем красивые мальчики.
– Факты – упрямая вещь, с ними не поспоришь. – Никогда вздохнул и отбросил назад свои длинные волосы. – Красивое лицо – мое проклятие.
– Тебе проклятие, а мне – благословение. – Зобатый ткнул в северный край нарисованной на земле карты, где был изображен деревянный мост, перекинутый через речку. – Приложишь свою ненаглядную красоту к мосту. Там наверняка стоит стража. Устрой им развлечение.
– Ты имеешь в виду, застрелить кого-то из них?
– Лучше выстрели куда-нибудь рядом с ними, но чтобы заметили. Давайте не убивать никого без необходимости, ладно? При иных обстоятельствах они вполне могли бы оказаться неплохими людьми. – Никогда скептически вскинул бровь.
– Ты так думаешь?
Вообще-то Зобатый так не думал, но у него не было никакого желания и дальше отягощать свою совесть. Она и без того не очень-то хорошо держалась на плаву.
– Устрой им небольшую пляску, и будет с них.
Чудесница хлопнула себя ладонью по груди.
– Очень жаль, что я этого не увижу. Когда начинается музыка, не найдешь плясуна лучше, чем наш Никогда.
– Не переживай, моя милая, я еще потанцую для тебя.
– Все обещаешь, обещаешь…
– Да, да. – Зобатый махнул рукой, пресекая и эту беседу. – Вот когда покончим с этим дурацким дельцем, ты сможешь посмешить нас, если, конечно, живы будем.
– Может, еще и тебя рассмешим, а, Жужело? – сказала Чудесница.
Уроженец долины сидел, скрестив ноги, и держал меч на коленях.
– Может быть, – отозвался он, пожав плечами.
– Мы все туточки – маленький сбитый отряд, и нам нравится дружелюбное поведение.
Жужело коротко взглянул на мрачного Весельчака Йона.
– Это заметно.
– Мы почти что как братья, – сказал Брек, усмехаясь всем своим татуированным лицом. – Мы делим между собой опасность, делим еду, делим вознаграждение, а иной раз случается, что даже смех делим.
– Никогда не ладил со своими братьями, – откликнулся Жужело.
Чудесница громко фыркнула.
– Ну, малыш, кто скажет, что ты не осенен благословением? Ты получил второй шанс пожить в любящей семье. Если протянешь подольше, то, глядишь, и разберешься, что к чему.
Жужело медленно кивнул, и тень от капюшона проползла по его лицу сначала вверх, потом вниз.
– Ни дня без нового урока.
– Хороший совет, – похвалил Зобатый. – А теперь все прочистили уши и слушаем. Как только Никогда выманит несколько человек на себя, мы прокрадемся через южные ворота. – И он поставил на земле крест, чтобы показать, где именно. – Идем двумя группами, по одной с каждой стороны главного дома, где находится эта вещь. По крайней мере, где эта вещь должна находиться. Я, Йон и Жужело заходим слева. – Йон снова сплюнул, Жужело чуть заметно кивнул. – Чудесница, ты с Брейком и Гордяем заходишь справа.
– Насчет права ты прав, вождь, – сказала Чудесница.
– Право – это наше право, – пропел Брек.
– Так, так, так… – буркнул Гордяй; Зобатый решил, что это означало согласие.
Он ткнул каждого по очереди большим пальцем с обгрызенным до мяса ногтем.
– И чтобы вели себя наилучшим образом, слышите? Тихо, как весенний ветерок. Надеюсь, на сей раз ты, Брек, не будешь опрокидывать кастрюли, так ведь?
– Вождь, обещаю смотреть, куда ставлю ноги.
– И то хлеб.
– Запасной план у нас есть? – поинтересовалась Чудесница. – На тот случай, если случится невозможное и дела пойдут не по плану.
– Как всегда. Хватаем это, не знаю что, и улепетываем как встрепанные. Теперь ты, – и Зобатый посмотрел на Раубина.
Его глаза раскрылись широко, как миски на поварне.
– Что я?
– Останешься здесь и будешь присматривать за барахлом. – Раубин протяжно, с нескрываемым облегчением, выдохнул, и Зобатый почувствовал, как его губы расползаются в улыбке. Он не винил этого человека в том, что тот был невероятным трусом, – большинство людей таковы. Зобатый и сам был таким же. Винил он Раубина лишь в том, что тот позволял себе показывать свой страх. – Только не слишком расслабляйся. Если у нас дело обернется худо, то не успеет наша кровь засохнуть, как эти лисотрахи отыщут тебя и, скорее всего, лишат тебя всего того, что ты между ног трешь.
Дыхание Раубина ощутимо задрожало и пресеклось.
– Башку тебе отпилят, – прошептал Никогда, вытаращив глаза для пущей убедительности.
– Вытряхнут требуху и зажарят, – прорычал Весельчак Йон.
– Кожу с рожи сдерут и будут вместо маски носить, – прогремел Брек.
– Будут хером твоим суп хлебать, – предположила Чудесница.
Все на мгновение умолкли, пытаясь представить себе такое.
– Значит, договорились, – сказал Зобатый. – Тихонечко, осторожненько, так, чтобы никто не заметил, как мы заберемся в этот дом и найдем то, что нужно. Но самое главное… – он самым строгим взглядом обвел отряд – полукруг перепачканных грязью, испещренных шрамами, бородатых и безбородых ясноглазых лиц. Его команду. Его семью. – Чтобы никто не смел погибнуть, ясно? К оружию.
Сосредоточенно и уже без балагурства – как же, до дела дошло! – отряд Зобатого подготовился к выходу; каждый сработался со своим оружием, как ткач – с ткацким станком, и оно всегда было ухоженным, даже если одежда превратилась в лохмотья, блестело, невзирая на то что лица толстым слоем покрывала грязь. С негромким шипением затягивались пояса, ремни и шнурки, поскрипывал, погромыхивал и позвякивал металл, и над всем этим непрерывно плыла песня, которую негромко вел высокий голос Гордяя.
Руки Зобатого двигались сами собой, повинуясь давней привычке, а мысли возвращались к былым временам, когда ему приходилось делать то же самое в других местах, в окружении других лиц, большинство из которых давно уже вернулось в грязь. Некоторых из них он похоронил своими руками. Он надеялся, что никто из присутствующих въяве сегодня не погибнет, чтобы превратиться в грязь и смутные воспоминания. Он проверил щит – прочны и упруги ли ременные петли, в которые просовывается рука. Проверил нож, запасной нож и запасной-запасной нож – все плотно сидели в ножнах. Кто-то когда-то сказал ему, что лишних ножей не бывает, и это был очень дельный совет, при условии, конечно, что ты правильно хранишь их и при случайном падении ни один из них не воткнется тебе в причиндалы.
Каждому было чем заняться. Кроме Жужела. Он лишь склонил голову и деликатно взял за ножны из крашеной кожи, чуть ниже крестовины, свой меч, прислоненный до того к стволу дерева. Ростом Жужело заметно превышал дюжинного человека, а клинок, скрытый в этих ножнах, был заметно длинней его собственной ноги. Затем откинул капюшон, разодрал пальцами с грязными ногтями свалявшиеся волосы и застыл, склонив голову набок и разглядывая соратников.
– Ты ходишь с одним-единственным клинком? – спросил Зобатый, сдвигая собственный меч, висевший у бедра. Он надеялся вовлечь верзилу в разговор и установить хоть мало-мальски доверительные отношения. В таком маленьком и тесно сбитом отряде капелька доверия может спасти тебе жизнь. Может спасти вообще всех.
Глаза Жужела повернулись в его направлении.
– Это Меч мечей, и люди успели дать ему сотню имен. Бритва рассвета. Могильщик, Кровавый жнец. Высочайший и Нижайший. На языке долины его именуют Скак-анг-гаиок, то бишь Разлом мира, битва, которая свершилась в начале времен и возобновится при их завершении. – Зобатый испугался было, что Жужело примется перечислять всю треклятую сотню, но, к счастью, он удовлетворился сказанным и лишь добавил, уставившись на рукоять, обмотанную тусклой серой проволокой: – Это и моя награда, и моя кара. Кроме этого клинка, мне ничего не нужно.
– А не длинноват он малость? – полюбопытствовала Чудесница с другой стороны. – Есть с него неудобно.
Жужело выразительно оскалился.
– А это на что?
– Ты когда-нибудь точишь его? – спросил Зобатый.
– Это он точит меня.
– Что верно, то верно. – Оставалось надеяться, что Жужело и впрямь владеет своим хваленым громадным клинком так хорошо, как о нем говорили слухи, потому что как собеседник он точно компанию не украшал.
– Кроме того, чтобы наточить меч, его нужно вынуть из ножен, – напомнила Чудесница, подмигнув Зобатому тем глазом, которого Жужело не видел.
– Именно так. – Взгляд Жужела остановился на ее лице. – А если Меч мечей вынуть из ножен, то обратно его уже не вложишь, пока…
– Пока он не обагрится кровью? – закончила вместо него Чудесница. Угадать его следующие слова можно было и не обладая даром гадания по рунам – с тех пор как они покинули Карлеон, Жужело повторил их, по меньшей мере, дюжину раз. Более чем достаточно для того, чтобы они всем слегка поднадоели.
– Кровью, – пророческим голосом отозвался Жужело.
Чудесница быстро взглянула на Зобатого.
– Скажи-ка, Жужело из Блая, тебе никогда не казалось, что ты относишься к себе чересчур серьезно?
Он слегка запрокинул голову и окинул взглядом небо.
– Если услышу что-нибудь смешное, то можно будет и посмеяться.
Зоб почувствовал на плече руку Йона.
– Вождь, можно тебя на пару слов?
– Конечно, – ответил он и не без усилия усмехнулся.
Йон отвел Зобатого на несколько шагов от других и негромко завел ту же речь, что и всегда перед боем.
– Если я погибну…
– Никто сегодня не погибнет, – перебил его Зобатый теми же самыми словами, которыми отвечал всегда.
– То же самое ты говорил в прошлый раз, а потом мы похоронили Чутлана.
От этого напоминания настроение Зобатого опустилось еще на ступеньку по лестнице, ведущей в трясину.
– Никто тут не виноват – работа у нас опасная, и всем это известно. Немало шансов за то, что сегодня я уцелею, но я всего лишь прошу, чтобы, если все же…
– Я навещу твоих детей, передам им твою долю и расскажу, кем ты был.
– Все так. И что еще?
– И ничего не буду приукрашивать.
– Вот теперь все верно. – Весельчак Йон, конечно, не стал улыбаться. Зобатый знал его уже много лет, и за все это время он улыбался вряд ли больше дюжины раз, причем в моменты, когда этого меньше всего можно было ожидать. Но кивнул со вполне удовлетворенным видом. – Право слово, никому другому я такого не доверил бы.
Зобатый кивнул в ответ.
– Вот и хорошо. Отлично, – и чуть слышно проворчал себе под нос, когда Йон отошел: – Всегда самые дурацкие задания…

Все пошло примерно так, как планировал Зобатый. Нельзя сказать, чтобы так случилось впервые, и тем не менее это был приятный сюрприз. Шесть человек неподвижно и безмолвно лежали на пригорке и следили за чуть заметными шевелениями листьев и веток, которые сопровождали передвижение Никогда в сторону вонючей задницы деревни. Вблизи она выглядела ничуть не лучше, чем издали. Зобатый по опыту знал, что более близкое знакомство редко приукрашивает явления. Он еще немного погрыз ногти и наконец увидел, что Никогда опустился на колени в кустах на другом берегу речки почти напротив северных ворот, наложил стрелу и натянул тетиву. С такого расстояния было трудно разглядеть наверняка, но похоже было, что на губах у него и сейчас играла та же самая хитрая усмешечка.
Он пустил стрелу, и Зобатый решил, что она воткнулась в одно из бревен забора. Ветер донес слабый крик. Из деревни взмыли и исчезли среди деревьев несколько ответных стрел, но Никогда уже повернулся, помчался прочь и скрылся в кустах. Зоб услышал нечто вроде барабанного боя, крики многих голосов, а потом на мост высыпали люди с грубо откованным железным оружием; некоторые на ходу облачались в шкуры или даже натягивали сапоги. Пожалуй, дюжины три. Отличная работа. Если, конечно, Никогда сумеет скрыться.
Йон покачал головой, глядя, как изрядная часть клана Лисы выкатилась по мосту и устремилась в лес.
– Просто удивительно! Никак не могу привыкнуть к тому, что люди совершенно не способны соображать.
– Да уж, не стоит слишком многого ожидать от всяких балбесов – непременно ошибешься, – прошептал в ответ Зобатый. – Хорошо, что мы – самый умный отряд на Земном круге, верно? Так что вдруг сегодня вам будет благоугодно не обгадиться, а?
– Если ты, вождь, не обгадишься, то и я удержусь, – пробормотала Чудесница.
Ха! Как будто он мог твердо пообещать успех. Зобатый прикоснулся к плечу Гордяя и ткнул пальцем в сторону деревни. Низкорослый воин подмигнул, ползком перевалился через гребень пригорка и, ловкий, как головастик в пруду, пополз, будто скользил, на брюхе через кусты.
Зоб провел сухим языком по пересохшему рту. Всегда у него в таких случаях напрочь иссякала слюна, и сколь часто ему ни приходилось бы заниматься подобными делами, лучше не становилось. Краем глаза он посмотрел на других: никто из них не выказывал признаков слабонервности. Он еще задумался о том, не гложет ли их тревога изнутри, так же, как и его, и не прячется ли за их застывшими лицами паника – так же, как у него? Или страшно только ему одному? Но, в конце концов, это не значило ровным счетом ничего. Если тебе страшно, то самое лучшее, что ты можешь сделать, – это вести себя так, будто страх тебе неведом.
Он поднял кулак, с удовольствием убедился в том, что рука не дрожит, указал вслед Гордяю, и все они двинулись за ним. Вниз по пригорку к южным воротам – если можно так назвать прогал в гнилом заборе, над которым возвышалось нечто, подобное арке, сделанной из кривых древесных стволов и украшенной черепом какого-то зверя, имевшего, на свою беду, пару внушительных рогов. Тут Зобатый не смог не задуматься о том, найдется ли на сто миль в округе хоть одна прямая лесина.
Прямо под черепом стоял, опершись на копье и не замечая ничего вокруг, один-единственный стражник. У него были длинные свалявшиеся волосы, и он был облачен в меха. Он засунул палец в нос, извлек его, внимательно осмотрел добычу и щелчком отправил ее наземь. Потянулся и, опустив руку, почесал задницу. Гордяй полоснул его ножом по шее сбоку и перерезал горло так же быстро и просто, как рыбак выпотрошил бы пойманного лосося. Зоб поморщился было, но он прекрасно знал, что это было неизбежно. Если расстаться с жизнью для того, чтобы они могли выполнить свое дурацкое задание, придется лишь этому, можно будет сказать, что всем повезло. Гордяй придержал убитого, из горла которого хлестала кровь, поймал его, когда у него подогнулись ноги, и беззвучно уложил еще дергавшееся тело в стороне от ворот, вне поля зрения любых глаз изнутри.
Тише, чем ветерок в кустах, Зобатый с остальными, низко пригибаясь, с оружием наготове поспешили к воротам. Гордяй, уже успевший вытереть нож, ждал их, осторожно заглядывая внутрь из-за воротного столба и выставив за спиной ладонь с растопыренными пальцами: дескать, подождите. Зоб хмуро взглянул на окровавленное лицо мертвеца, который приоткрыл рот, как будто собирался задать вопрос. Гончар делает горшки. Пекарь печет хлеб. А Зобатый занимается вот этим и больше ничем. Едва ли не всю свою жизнь.
Но, как бы аккуратно ни была сделана эта работа, гордиться тут было, в общем-то, нечем. Человека убили всего лишь за то, что он охранял свою собственную деревню. Потому что они, местные, тоже были людьми со своими надеждами, и печалями, и всем прочим, пусть даже они жили вдали от Кринны и не очень утруждали себя мытьем. Но что может сделать один человек? Зобатый медленно набрал в грудь воздух и еще медленнее выдохнул его. Только выполнить задание таким образом, чтобы не погиб никто из его собственных людей. В тяжелые времена прекраснодушные размышления могут погубить тебя скорее чумы.
Он посмотрел на Чудесницу, дернул головой в сторону деревни, и она, скользнув вокруг воротного столба, направилась по правой дорожке, непрерывно поворачивая бритую голову то налево, то направо. Сразу за нею следовал Гордяй, а последним – Брек, двигавшийся совершенно бесшумно, чего трудно было бы ожидать, глядя на его громадную фигуру.
Зоб еще раз медленно вздохнул и, крадучись, двинулся по левой тропе, морщась всякий раз, когда пытался нащупать самые твердые участки изрытой грязи, куда можно было бы бесшумно поставить ногу. Позади с чуть слышным шипением осторожно дышал Йон; Зобатый знал, что и Жужело тоже здесь, хотя тот и двигался тише кошки. Вот до его слуха донеслось какое-то пощелкивание. Прялка, наверно. Он услышал чей-то смех, хотя, возможно, ему это лишь почудилось. Он крутил головой в сторону любого намека на какой-то звук, будто его дергали за крюк в носу. Свет казался ему слишком ярким, и все было видно слишком уж хорошо. Возможно, следовало бы подождать темноты, но Зобатый терпеть не мог работать ночью. С того самого, мать его, несчастья в Гурндрифте, где люди Бледноснега случайно ввязались в бой с людьми Малорослика. Там полегло пятьдесят человек, а никакого врага не было и за десять миль. Слишком много всего может ночью пойти наперекосяк.
Впрочем, Зобатому доводилось видеть, как множество народу глупо погибало и при свете дня.
Он крался вдоль плетеной стены и обливался тем потом, какой бывает от страха. Тем едким потом, который выступает, когда смерть стоит аккурат за твоим плечом. Все окружающее сделалось вдруг острее острого. Каждый прут в плетне, каждый камешек в грязи. То, как кожаная оплетка рукояти меча врезалась в ладонь, когда он расслабил пальцы, чтобы перехватить ее. То, как при каждом вдохе, стоило горящим легким на три четверти заполниться воздухом, раздавался чуть слышный свист. То, как кожа подошвы его ступни при каждом осторожном шаге прилипала через дыру в носке к стельке башмака. Прилипала и отлипала.
Новые носки – вот что ему нужно. Ну, сначала пережить этот день, а потом обзавестись носками. Возможно, даже купить те самые – красного цвета, – которые он видел, когда в прошлый раз побывал в Уффрите. Они все тогда смеялись над ними. И он сам, и Йон, и Чудесница, и бедняга Чутлан, который успел погибнуть. Смеялись, что, дескать, носки из шерсти, выкрашенной красным, – это безумие. Но потом он подумал, что, если человек может позволить себе носки из крашеной шерсти, это не безумие, а роскошь, и, оглянувшись, окинул эту прекрасную материю задумчивым взглядом. Пожалуй, надо будет, покончив с этим дурацким заданием, вернуться туда и приобрести пару красных носков. Может быть, он купит даже две пары. И будет носить их, выпуская верх из башмаков, чтобы все видели его знатность. Не исключено, что его станут называть Кернден Красные носки. Он почувствовал, что лицо, против его воли, расплылось в улыбке. Красные носки – это первый шаг на пути к краху; если он…
Дверь в лачугу, что по левой стороне от него, резко распахнулась, и оттуда, заливаясь хохотом, вышли трое мужчин. Передний повернул косматую голову, на лице его застыла широкая улыбка, открывавшая желтые зубы. Он смотрел прямо на Зобатого, и Йона, и Жужело, которые застыли с открытыми ртами у стены длинного дома, будто трое мальчишек, которых застигли врасплох, когда они воровали пирожки. Так все и стояли неподвижно, разглядывая друг друга.
Зобатый почувствовал, как время замедлилось до почти полной зловещей неподвижности, как бывало всегда, перед тем как пролиться крови. Времени более чем достаточно для множества всяких глупостей. Чтобы подумать, не куриная ли кость торчит в ухе у одного. Посчитать гвозди на одной из их дубинок. Восемь с половиной. Времени хватает даже на то, чтобы подумать, что, дескать, смешно, что на ум не приходит ничего полезного. Такое впечатление, будто он стоит где-то в стороне от самого себя и думает, что же следует сделать дальше, но чувствует, что это от него, в общем-то, не зависит. И самое странное, что такое – ощущение это – в последнее время происходило с ним так часто, что он научился распознавать его появление. Тот миг оцепенения и полной растерянности перед тем, как мир рухнет.
Вот дерьмо! Опять… 
Он чувствовал щекой поцелуй холодного ветерка – это Жужело широким движением косаря взмахнул своим мечом. Передний не успел даже пригнуться. Оплеуха, нанесенная не вынутым из ножен клинком, сбила его с ног, перевернула кубарем в воздухе и вмазала вверх тормашками в стену хижины. Рука Зобатого без какой-либо команды от головы обнажила меч. Жужело метнулся вперед и, выбросив руку, так ударил рукоятью меча в рот второму, что во все стороны полетели целые и раскрошенные зубы.
Широко раскинув руки, он рухнул во весь рост навзничь, как срубленное дерево, а третий попытался поднять дубину. Зобатый ударил его в бок; сталь с влажным глухим звуком разрубила мех и плоть, выбросив волну крови. Человек качнулся вперед, сложился пополам, открыл рот и оглушительно завизжал, выпучив глаза. Зобатый клинком расколол его череп надвое; рукоять меча дернулась в его ладони, крик завершился изумленным писком. Тело вытянулось на земле, кровь из разрубленной головы хлынула прямо на башмаки Зобатого. Похоже, что он даже раньше времени обзавелся красными носками. Вот тебе и не убивать никого без необходимости, вот тебе и тихо, весенний ветерок…
– Мать твою!.. – буркнул Зобатый.
Теперь-то время помчалось вскачь, и сделалось очень неуютно. Мир тоже помчался, раскачиваясь, и дергаясь, и швыряя во все стороны комья грязи. Кричали люди, лязгал, сталкиваясь, металл, в ушах ревели его собственное дыхание и рокочущий стук его собственного сердца. Он оглянулся через плечо, увидел, как Йон отразил щитом удар палицы и, громко взревев, зарубил противника. Не успел Зобатый снова посмотреть вперед, как – мертвые знают откуда – прилетела стрела и с громким щелчком вонзилась в стену прямо перед ним. Он чуть не попятился от неожиданности, но сзади него оказался Жужело и так пнул его под зад, что он рухнул и набрал полный рот грязи. Пока он поднимался, на него налетел еще один противник – лицо с бешено раззявленным орущим ртом и всклокоченная шевелюра заслонили все на свете. Зобатый закрылся щитом и начал поворачиваться, но тут из ниоткуда возник Гордяй и пырнул набегавшего поганца ножом в бок. Тот вскрикнул и споткнулся. Зобатый отрубил ему полголовы; лезвие, громко звякнув, раскололо кость и ткнулось в землю. Рукоять чуть не вылетела из потного кулака.
– Шевелитесь! – крикнул он, не очень понимая, к кому обращается, и стараясь вырвать увязший в земле клинок. Мимо промчался Весельчак Йон с окровавленным топором и оскаленными в безумной ухмылке зубами. Зобатый поспешил за ним, а следом Жужело – лицо бесстрастное, взгляд скачет с одной хижины на другую, в одной руке меч, так и не вынутый из ножен. За угол лачуги, на просторную площадку, заваленную навозом, смешанным с рубленой соломой. По одну сторону в большом сарае хрюкали и повизгивали свиньи. По другую сторону возвышался длинный дом, украшенный резными фигурами; к широкому распахнутому дверному проему, в котором была видна лишь темнота, вели ступени.
Через площадку на них бежал рыжеволосый мужчина с лесорубным топором в кулаке. Чудесница спокойно всадила стрелу ему в щеку с расстояния в шесть шагов, но он не сбавил хода, лишь прижал к лицу свободную руку и чуть не наткнулся на нее. Она с боевым кличем шагнула ему навстречу, взмахнула мечом и одним ударом отсекла ему голову. Голова, разбрызгивая кровь, завертелась в воздухе и улетела за ограду свинарника. Зобатый мимоходом подумал: вдруг бедняга все еще понимает, что происходит…
Затем он увидел, что тяжелая дверь медленно закрывается, увидел бледное лицо у края створки.
– Дверь! – взревел он и ринулся туда, сначала хлюпая по грязи, а потом тяжело топая по гулким деревянным ступеням. Он успел сунуть окровавленный грязный башмак в щель, и тут же дверь захлопнулась с такой силой, что его ногу прострелило болью, глаза выпучились. – Мать вашу! Моя нога! – взвыл он.
Дюжина, если не больше, мужиков из клана Лисы, собравшихся к тому времени в конце двора, рычали и хрюкали громче и противнее, чем свиньи. Они размахивали зазубренными мечами, топорами, корявыми дубинками, кое у кого были щиты, передний же красовался в ржавой кольчуге со свисающим лохмотьями нижним краем, и в его растрепанные волосы были вплетены грубо сработанные серебряные кольца.
– Назад! – Перед ними возвышался Жужело, держа в вытянутой руке свой меч рукоятью вверх, будто это был какой-то магический амулет, призванный отражать зло. – Назад, и вам не придется умереть сегодня.
Тот, что в кольчуге, сплюнул и прорычал на ломаном северном наречии:
– Покажи нам свое железо, вор!
– Покажу, раз ты этого хочешь. Смотри на Меч мечей – больше ты ничего в жизни не увидишь. – И Жужело вынул свое оружие из ножен.
Этому мечу присвоили добрую сотню имен: Бритва рассвета, Могильщик, Кровавый жнец, Высочайший и Нижайший, Скак-анг-гаиок, то бишь Разлом мира, На языке долины и так далее, но Зобатый вынужден был признать, что он представлял собой ничем не примечательную полосу металла. Не вспыхнуло пламя, не разлился золотой свет, не запели в отдалении трубные звуки, клинок даже не сверкнул зеркальным блеском. Лишь чуть слышный шорох, с которым вырвалось на свободу из покрытых многолетними пятнами кожаных ножен длинное лезвие тускло-серого, точь-в-точь как влажный сланец, цвета, без какой-либо блестящей отделки или украшений, если не считать какого-то поблескивающего узора, выгравированного около простой ничем не примечательной крестовины.
Но у Зобатого были иные заботы, кроме как выяснять, достоин ли меч Жужела сложенных о нем песен.
– Дверь! – визгливо крикнул он Йону, цепляясь за край створки левой рукой, на которой так и висел щит, и вслепую размахивая мечом в щели между створкой и притолокой. – Моя нога, мать вашу!
Йон с ревом взбежал по ступенькам и саданул в дверь плечом. Она неожиданно поддалась, соскочила с петель и придавила того болвана, который пытался закрыть ее. Йон и Зобатый ввалились в помещение, где было темно, как в поздние сумерки, и плавал неприятно сладковатый дым. На Зобатого надвинулось какое-то пятно, он инстинктивно вскинул щит и почувствовал, как что-то с силой ударилось в него и ему в лицо брызнули щепки. Потеряв равновесие, он врезался во что-то еще; загремел металл, захрустела бьющаяся глиняная посуда. Из полумрака возникло призрачное лицо, под которым громыхало ожерелье из зубов. Зобатый рубанул мечом, потом еще и еще, и человек с залитым кровью покрытым белой краской лицом осел на землю.
Зоб кашлял, рыгал, снова кашлял, всматривался, мигая, в смердящий мрак и держал меч наготове. Он услышал, как взревел Йон, услышал глухой удар топора, угодившего в плоть, и чей-то визг. Дым слегка рассеялся, и Зобатый смог наконец более-менее рассмотреть зал. В яме-очаге полыхали угли, заливавшие паутину украшенных резьбой стропил и балок мутным красным и оранжевым светом, сталкивавшим друг с дружкой движущиеся тени, вводя в обман глаза. Здесь было жарко, как в аду, и к тому же воняло, как в аду. Стены покрывала ветхая драпировка – изодранная парусина, испещренная нарисованными отметками. В дальнем конце лежала плита черного камня, на ней стояла грубая статуя, в ногах у которой поблескивало золото. Чаша, решил Зобатый. Кубок. Туда он и направился, пытаясь щитом отодвинуть темноту подальше от лица.
– Йон! – крикнул он.
– Зобатый, где ты?
Невесть откуда донеслась какая-то странная песня. Слов ее Зобатый не понимал, но их звучание ему не понравилось. Очень даже не понравилось.
– Йон?
И из-за каменной плиты внезапно выскочила человеческая фигура. Зобатый вытаращил глаза, попятился и чуть не свалился в яму, где горел огонь.
Человек был облачен в изодранную красную хламиду, из-под которой торчали длинные жилистые руки, был густо намазан краской, сквозь которую проступал бисерный пот, а лицо его было скрыто черепом какого-то зверя с витыми черными рогами, отчего человек в красном казался при мятущемся свете дьяволом, вырвавшимся прямо из ада. Зобатый прекрасно понимал, что это маска, но когда на него из дыма внезапно надвинулась эта фигура, когда он услышал странную песню, гулко доносившуюся из-под черепа, то почувствовал, что не может сдвинуться с места от страха. Он даже меч свой не мог поднять. Просто стоял, дрожа всем телом и чувствуя, что каждая мышца растекается, словно вода. Он никогда не был героем – что уж тут скрывать, – но никогда прежде не испытывал такого страха. Даже в Иневарде, когда он видел, как к нему с безумным видом, с головы до ног залитый чужой кровью, пробивался Девять смертей. Сейчас он, беспомощный, стоял совершенно неподвижно.
– Фух… фух… фух…
Жрец, подняв одну длинную руку, подходил все ближе. В раскрашенных пальцах он держал какой-то предмет. Кривую деревяшку, чуть светящуюся тусклым светом.
Вещь. Та самая вещь, за которой они явились сюда.
Тут деревяшка засветилась ярче, еще ярче, так ярко, что ее корявое очертание словно выжглось в глазах Зобатого, а звук песни лился ему в уши, и вскоре он не слышал ничего, кроме него, не мог думать ни о чем, не видел ничего, кроме этого предмета, слепяще яркого, как солнце, предмета, который мешал ему дышать, сламывал его волю, совсем остановил его дыхание, отрезал…
Трах! Топор Весельчака Йона расколол пополам рогатый звериный череп и разрубил скрытое под ним лицо. Хлынувшая кровь зашипела на углях в яме-очаге.
Зобатый ощутил брызги на своем лице, заморгал и покачал головой, внезапно освободившись от цепенящей власти страха. Жрец качнулся вбок, его песня сменилась рваным бульканьем, маска раскрылась на две части, и из-под нее лилась кровь. Зобатый зарычал, взмахнул мечом, вонзил его в грудь волшебника, и тот рухнул навзничь. Вещь вывалилась из его руки и отлетела в сторону по шершавым половицам; ослепительный свет сменился чуть заметным мерцанием.
– Поганые колдуны, – рыкнул Йон, сложил язык хитрым образом и цыкнул на труп длинной струйкой слюны. – Вот суетятся, суетятся попусту! Столько времени тратят на все эти трюки и словоблудие, а толку от всего этого и вполовину не будет, как от хорошего ножа… – Он нахмурился. – Ох ты!..
Жрец рухнул в огненную яму, выбив при падении на пол кучу пылающих углей. Несколько кусков долетели до разлохмаченного края ближайшей драпировки.
– Проклятие. – Зобатый на подгибающихся ногах направился туда, чтобы отшвырнуть уголья. Но не успел он сделать и трех шагов, как старую тряпку охватило пламя. – Проклятие… – Он попытался погасить огонь, но голова у него все еще кружилась, и он лишь насыпал тлеющих искр к себе на штаны, и ему пришлось прыгать на месте и тушить самого себя. Огонь выбрасывал языки и разбегался по сторонам быстрее чумы. Такое пламя, взвивающееся выше человеческого роста, уже не погасишь. – Проклятие! – Ощущая жар лицом, Зобатый подался назад, между стропил плясали алые тени. – Забирай эту штуку и пошли отсюда!
Йон уже возился с ремнями своей кожаной котомки.
– Все правильно, вождь, все правильно. Запасной план!
Зобатый отвернулся от него и поспешил к двери, плохо представляя себе, кто может оставаться в живых по ту сторону. Он вырвался в день из мрака, и свет больно ударил ему в глаза.
Прежде всего он увидел Чудесницу, стоявшую с широко раскрытым ртом. Она держала в расслабленных руках наполовину натянутый лук, на котором лежала стрела, но ее острие было направлено в землю. Зобатый не мог припомнить, когда еще он видел ее такой изумленной.
– В чем дело? – рявкнул он, еще больше разозлившись, оттого, что его меч зацепился за дверной косяк, и с рычанием высвободил его. – Ты ранена? – Он прищурился от солнца и прикрыл глаза щитом. – Что за… – Он остановился на ступенях и уставился перед собой. – Клянусь мертвыми…
Жужело стоял неподвижно, все еще сжимая в кулаке Меч мечей, но его длинное тусклое лезвие смотрело в землю. Только теперь он был с головы до ног перемазан кровью, а перед ним широким полукругом валялись изуродованные, разрубленные вдоль и поперек трупы дюжины людей из клана Лисы, напавших на него, а чуть подальше – еще несколько пытавшихся поддержать их.
– Он один перебил их всех. – Лицо Брека было все еще перекошено от растерянности. – Прямо так, один – всех. Я даже молотком своим ни разу не взмахнул.
– Так не бывает, – бормотала Чудесница. – Так не бывает. – Она наморщила нос. – Мне кажется или я чую запах дыма?
Йон вывалился из зала и так ткнулся в спину Зобатого, что они оба чуть не упали с лестницы.
– Ты взял эту штуку? – рявкнул Зобатый.
– Полагаю, что… – Йон заморгал, уставившись на Жужело, возвышавшегося в кругу своих жертв. – Клянусь мертвыми, вот это да!
Жужело начал было отступать к ним, но резко повернулся, заметив стрелу, которая просвистела рядом с ним и, задрожав, вонзилась в стену дома, и махнул свободной рукой.
– Может быть, нам лучше было бы…
– Бежим! – прогремел Зоб. Возможно, хороший вождь должен дождаться, пока все остальные не окажутся в безопасности. Должен первым вступать в бой и последним выходить из него. Во всяком случае, Тридуба поступал именно так. Но Зобатый не был Тридуба (о чем можно было и не напоминать лишний раз) и сейчас он мчался, как кролик с подпаленным хвостом. Подавал личный пример, так сказать. Позади он услышал звон тетивы. Стрела просвистела мимо, чуть не задев руку, которой он размахивал, и вонзилась в стену лачуги. Потом другая. Придавленная нога болела как невесть что, но он бежал, хромая и размахивая рукой со щитом. Мчался к шатавшимся, прыгавшим перед глазами воротам с аркой и звериным черепом на ней.
– Ходу! Ходу! – Чудесница вырвалась вперед, швырнув брызгами грязи в лицо Зобатому. Он увидел, как Гордяй мелькнул впереди между двумя хижинами, а затем быстро, как ящерица, обогнул один из воротных столбов и вырвался из деревни, следом и он сам протопал под аркой из веток. Спрыгнул на берег, споткнулся на поврежденную ногу, сотрясся всем телом, клацнул зубами и прикусил язык. Он сделал еще один неверный шаг и повалился в болотный папоротник, перекатился через щит и успел подумать лишь о том, что хорошо бы постараться не отрезать себе нос собственным мечом. Затем он поднялся и вскарабкался по склону, чувствуя, как горят легкие, как липнут к гудящим ногам промокшие по колено в болоте штаны. Он слышал за спиной тяжелые шаги всхрапывавшего от усилия Брека, а за ним ворчание Йона: «Дерьмо… проклятие… бежать… проклятие… дерьмо…»
Потом он проломился сквозь кусты и оказался на той самой полянке, где они строили планы. Планы никогда не исполняются слишком гладко – так и с этим получилось. Раубин стоял около имущества. Рядом с ним – Чудесница, уперши руки в бока. На противоположной стороне поляны устроился на коленях Никогда со стрелой, наложенной на лук. Увидев Зобатого, он усмехнулся:
– Ну что, вождь, получилось?
– Дерьмо… – Зобатый стоял скрючившись и глотал ртом воздух. Голова у него кружилась. – Дерьмо. – Он выпрямился и уставился в небо, чувствуя, как пылает лицо, не в состоянии придумать какое-нибудь другое слово, хотя даже если бы это удалось, у него не хватило бы дыхания, чтобы его произнести.
Брек, выглядевший еще более измученным, чем Зобатый (если, конечно, такое возможно), согнулся, упершись руками в трясущиеся колени, его широченная грудь вздымалась, плоское лицо, покрытое татуировками, было красным, как поротая задница. Йон, с раздутыми блестящими от пота щеками, шатаясь, подошел к дереву и прислонился к нему.
Чудесница почти не запыхалась.
– Клянусь мертвыми, вы, старики, совсем зажирели. – Она хлопала Никогда по руке. – Хорошо ты там, за деревней, поработал. Я была уверена, что они поймают тебя и освежуют.
– Хочешь сказать, надеялась на это? – ответил Никогда. – А ведь должна бы знать, что на всем Севере нет человека, который так прытко удирал бы от опасности.
– Что правда, то правда.
– Где Гордяй? – выдохнул Зобатый, как только отдышался более-менее достаточно для того, чтобы волноваться.
Никогда ткнул большим пальцем.
– Пошел осмотреться и убедиться, что нас никто не преследует.
На поляну не торопясь вышел Жужело. Он снова накинул на голову капюшон, и Меч мечей, снова в ножнах, лежал у него на плечах, как посох путника; одной рукой он держался за рукоять, а другая свободно болталась, перекинутая через лезвие.
– Это следует понимать так, что за нами не гонятся? – спросила Чудесница, приподняв одну бровь.
Жужело покачал головой.
– Нет.
– Не стала бы обвинять бедняг в трусости. И забираю назад свои слова о том, что ты воспринимаешь себя слишком серьезно. Ты со своим мечом – очень даже серьезная штучка.
– Добыли то, что надо? – спросил совершенно белый от тревоги Раубин.
– Ты угадал, Раубин, шкуру твою мы спасли. – Зобатый вытер рот и увидел на ребре ладони кровь из прикушенного языка. Они выполнили задание, и к нему понемногу начало возвращаться чувство юмора. – Ха! Или ты мог подумать, что мы бросили эту говенную штучку там?
– Не боись, – сказал Йон, резкими движениями открывая свою котомку. – Весельчак Йон Непролаз, мать его, снова оказался героем. – И он запустил руку внутрь и вытащил добычу.
Зобатый заморгал. Потом нахмурился. Потом его взгляд остановился. Золото поблескивало в меркнущем свете, и он почувствовал, что сердце ухнуло куда-то еще глубже, чем это случалось за весь минувший день.
– Йон, это ни хера не то, что надо!
– Не то?
– Это чаша! А нам нужна была вещь ! – Он воткнул меч острием в землю и махнул рукой. – Треклятая вещь, светившаяся каким-то треклятым светом!
Йон уставился на него.
– Мне никто не говорил, что она светилась треклятым светом.
Все ненадолго умолкли, думая об одном и том же. Вокруг стояла тишина; лишь ветер теребил старые листья, заставляя черные ветки со скрипом раскачиваться. А потом Жужело запрокинул голову и разразился хохотом. Он хохотал так громко, что несколько ворон сорвались с ветки и, суматошно размахивая вялыми крыльями, устремились в серое небо.
– Что это тебя разобрало? – зло бросила Чудесница.
Полускрытое капюшоном перекошенное лицо Жужела блестело счастливыми слезами.
– Я же сказал тебе, что буду смеяться, если услышу что-нибудь смешное! – И он снова зашелся хохотом, сотрясаясь всем телом и выгнув хребет наподобие натянутого лука.
– Вам придется вернуться, – сказал Раубин.
– Вернуться? – повторила перепачканная, как и все остальные, грязью Чудесница, словно не веря своим ушам. – Ты, засранец, сказал: «Вернуться»?
– Может быть, ты не заметил, что дом сгорел? – громыхнул Брек, указывая все еще дрожащей ручищей на толстый столб дыма, поднимавшийся из деревни.
– Что, что? – спросил Раубин, а Жужело испустил в небо очередной взрыв визгливого хохота и снова зашелся, булькая, фыркая и с трудом держась на ногах.
– О да, сгорел дотла, и как пить дать вместе с этой треклятой штукой.
– Ну… не знаю… вам всего-то нужно перетрясти пепел на пожарище!
– Не лучше ли будет перетрясти твой вонючий пепел? – рявкнул Йон, швырнув чашу на землю.
Зобатый медленно, тяжело вздохнул, протер глаза и, поморщившись, взглянул на эту задницу, почему-то именовавшуюся деревней. За его спиной Жужело продолжал терзать тишину сумерек хриплым хохотом.
– Вот всегда так, – чуть слышно прошептал он. – Почему, ну почему мне всегда достаются самые поганые задания?

Свалить поскорее (по городам и весям)

Ближняя страна, лето 575 года 

– Пожалуй, из этого города лучше будет свалить поскорее, – сказала Джавра.
– О нет, нет, нет! Только не это! – поспешно возразила Шев. – Нельзя же вот так мчаться по жизни, оставляя позади лишь развалины как следы наших собственных ошибок.
Они быстро шли сквозь беззвучную ночную тьму. Джавра, задумчиво насупив брови, двигалась огромными стремительными шагами, и Шев, чтобы не отставать, приходилось почти бежать вприпрыжку.
– В таком случае чем же мы, по-твоему, занимались в прошлом году?
– Ну… так… мы… – Шев задумалась. – Я тебе вот что скажу: так дальше продолжаться не может!
– Понятно. В таком случае мы отдаем Тумнору его драгоценный камень, забираем обещанные деньги, расплачиваемся с нашими игорными долгами…
– Твоими  игорными долгами.
– И что потом? Оседаем здесь и пускаем корни? – Джавра дернула рыжей бровью, словно указывая на обшарпанные домишки, мусор, валявшийся прямо на улице, смердящего рыбой нищего, который выкашливал больные легкие, скрючившись в открытой двери.
– Ладно, убедила. Двинемся дальше.
– И что же на сегодняшний вечер останется у нас позади? Джавра дернула головой назад, в ту сторону, откуда они пришли. – Ты считаешь, что это можно назвать развалинами?
– Я назвала бы это… – Шев запнулась, задумавшись, долго ли еще удастся уклоняться от беспощадного взгляда правде в глаза, – серией неудач.
– А по мне, так это больше похоже на развалины. Ведь если у дома обрушился фасад, его вполне можно назвать развалинами, верно?
Шев в очередной раз оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что за ними никто не следит.
– Полагаю, какой-нибудь злопыхатель мог бы и так сказать.
– В таком случае, Шеведайя, не сочти за труд объяснить мне, чем же твой путь отличается от моего, если не считать того, что в твоем случае мы уйдем из города, имея меньше денег.
– Но и врагов у нас будет меньше! Мне страшно надоело, что в любой поганой дыре, через которую нам доводится проходить, мы, словно кролик кучу катышков, оставляем новую кучу врагов! А что если мне рано или поздно вновь понадобится залезть в одну из этих поганых дыр? И повсюду эти окаянные враги.  Знаешь ли, я по ночам просыпаюсь вся в поту!
– Это от острой еды, – сказала Джавра. – Я ведь то и дело предупреждаю тебя: следи за диетой. А враги – это хорошо. Если есть враги, значит, ты… производишь впечатление .
– О да, ты очень даже производишь впечатление; я этого никогда не стала бы отрицать. Вот и нынче вечером ты произвела на этих пацанов прямо-таки сокрушительное впечатление.
Джавра оскалила в улыбке оба ряда белых зубов и с таким звуком, будто дверью хлопнула, стукнула покрытым шрамами кулаком по мозолистой ладони.
– Это уж точно.
– Но, Джавра, я ведь воровка, а не… не то, что ты. Мне вроде как полагается держаться незаметно.
– Ах! – Джавра снова вздернула ту же самую рыжую бровь и посмотрела искоса на Шев. – Потому-то ты и ходишь в черном.
– Но ты ведь согласишься, что черное мне действительно идет?
– Ты, вне всякого сомнения, неуловимая и обольстительная совратительница невинного девичества! – Джавра игриво толкнула Шев локтем в бок, отчего та едва не врезалась в ближайшую стену, но тут же схватила ее за руку и стиснула в сокрушительном объятии, приплюснув лицом к себе под мышку. – И раз так, дорогая подруга Шеведайя, мы пойдем твоим путем! Прямым, верным и непоколебимо нравственным, как подобает ворам! Мы расплатимся по твоим долгам, а потом напьемся и найдем несколько мужчин.
Шев еще не отдышалась после дружеского толчка локтем.
– И что же, по-твоему, я буду с ними делать?
Джавра ухмыльнулась.
– Мужчины будут для меня. Я ведь из Тонда, и аппетиты у меня о-го-го какие. А ты сможешь посмотреть.
– Премного благодарна за великую честь, – ответила Шев, выбираясь из-под тяжеленной мускулистой руки Джавры.
– Это самое малое, что я могу для тебя сделать. Ты пока что проявляла себя прекрасной подручной.
– Я думала, что у нас равное партнерство.
– Самые лучшие подручные всегда так думают, – сказала Джавра, направляясь к парадной двери «Плачущего работорговца». Перекошенная вывеска, прикрепленная к ржавому железному пруту, болталась на одной петле.
Шев вцепилась в руку Джавры, повисла на ней всем весом и даже пятками уперлась в землю, чтобы не дать подруге сделать следующий шаг.
– У меня предчувствие, что Тумнор будет ждать нас.
– Так мы и договоривались. – Джавра озадаченно посмотрела на нее сверху вниз.
– Знаешь ли, он не слишком откровенно рассказывал нам о работе. Не исключено, что он попытается кинуть нас.
Джавра нахмурилась.
– Ты считаешь, что он может нарушить соглашение?
– Но ведь он ничего не сказал нам о ловушках, верно? – спросила Шев, продолжая висеть на руке Джавры. – И об обрыве. И о стене. И о собаках. И еще он сказал, что охранников будет двое, а не двенадцать.
Джавра, играя желваками на скулах, стиснула челюсти.
– И о том волшебнике он тоже ничего не сказал.
– Точно. – Шев удалось глотнуть воздуха; каждая связка ее тела дрожала от напряжения.
– Клянусь дыханием матери, ты права.
Шев с облегчением выдохнула, медленно разогнулась, выпустила руку Джавры и похлопала по ней.
– Сейчас я проберусь через черный ход и проверю…
– Хоскоппская львица никогда не пользуется черным ходом! – с широкой улыбкой перебила ее Джавра. И, взбежав на крыльцо, она высоко подняла ногу, так пнула подошвой башмака дверь, что та слетела с петель, и шагнула внутрь. Грязные фалды некогда белого пальто развевались за ее спиной, как раздвоенный хвост.
Шеведайя мельком, но очень серьезно подумала о том, не стоит ли ей рвануть со всех ног вдоль по улице, но лишь вздохнула и побрела по ступенькам вслед за подругой.
«Плачущий работорговец» был далеко не самым респектабельным заведением, хотя Шев должна была признать, что ей доводилось бывать и в куда худших местах. Собственно говоря, в худших местах она провела большую часть нескольких последних лет своей жизни.
Зал был просторным, как хорошее гумно, с галереей на уровне второго этажа, и довольно плохо освещался огромной круглой люстрой, утыканной коптящими свечами в подсвечниках из цветного стекла. На полу, усыпанном грязной соломой, были беспорядочно расставлены столы и стулья, а сбоку громоздилась кривобокая стойка, за которой на полках красовались бутылки с самым низкопробным алкоголем дюжины дюжин культур.
Здесь пахло дымом и потом, пролитым спиртным и блевотиной, отчаянием и упущенными шансами, и все это выглядело почти так же, как три ночи назад, когда они приняли заказ на работу, а сразу после того Джавра просадила в кости половину обещанной платы. Отличие было лишь одно, и оно сразу бросалось в глаза. Той ночью здесь было полным-полно разнообразного сброда. А нынче зашел, похоже, только один человек.
Тумнор сидел за столом посреди комнаты, на его пухлом лице застыла улыбка, а лоб блестел от пота. Он казался очень встревоженным – чрезмерно даже для человека, намеревающегося обмануть двоих довольно известных воровок. Выглядел он так, будто всерьез опасался за свою жизнь.
– Это ловушка, – проворчал он сквозь стиснутые зубы, не шевеля лежавшими на столе руками.
– Это мы и сами поняли, поганец ты этакий! – ответила Джавра.
– Нет, – так же ворчливо отозвался он и странно скосил выпученные глаза куда-то вбок, потом снова взглянул на них и перевел взгляд в другую сторону. – Ловушка! 
И лишь тогда Шев заметила, что его руки прибиты к столу. Она проследовала за его взглядом мимо подозрительно походившего на кровь большого коричневого пятна на полу до темного угла. И увидела там человеческую фигуру. Блеск глаз. Мерцание стали. Человек в боевой стойке, готовый действовать. Теперь она видела не слишком тщательно замаскированные признаки чужого присутствия в других углах: человек с секирой, забившийся за шкаф со спиртным, нос арбалетчика, высунувшегося с галереи на свет чуть дальше, чем нужно, пара башмаков, торчащих из двери, ведущей в подвал, и башмаки эти, как она решила, должны были все еще находиться на мертвых ногах одного из наемных охранников Тумнора. Сердце у нее упало. Ей ужасно не хотелось драться, но все говорило за то, что драться ей придется, и очень скоро.
– Знаешь, похоже на то, – вполголоса сказала Шев, подавшись к Джавре, – что поганца, который собирался обдурить нас, уже успел обдурить кто-то другой.
– Да, – прошептала Джавра. Ее шепот звучал громче, чем обычная речь большинства людей. – Я как-то даже в растерянности. Кого убивать раньше, кого потом?
– Может быть, удастся договориться, чтобы нам позволили уйти? – с надеждой в голосе предположила Шев. Очень важно не терять надежды.
– Шеведайя, нам следует учитывать возможность применения насилия.
– Ты просто поражаешь точностью предвидения.
– Я буду очень благодарна, если ты, когда мое предвидение начнет сбываться, сможешь проявить внимание к тому арбалетчику, что устроился на галерее.
– Поняла, – пробормотала Шев.
– Большую часть остальных, пожалуй, можешь уступить мне.
– Ты очень любезна.
И вот из глубины здания донеслись раскатывавшиеся гулким эхом приближающиеся шаги тяжелых сапог и бряцание металла, а выражение лица Тумнора сделалось еще отчаяннее, и бусинки пота, катящиеся по щекам, – крупнее.
Джавра прищурилась.
– Вот и выход злодея.
– Так ведь злодеи всегда склонны к театральщине… – пробормотала Шев.
Она появилась в зыбком свете свечей и оказалась худощава и очень высока ростом. Пожалуй, почти такого же роста, как и Джавра, с коротко остриженными темными волосами, одна жилистая рука обнажена, и видно, что она сплошь покрыта синими татуировками, а другая прикрыта пластинами помятой стали, завершавшимися похожей на когтистую лапу перчаткой, острыми металлическими когтями которой она и пощелкивала на ходу. Когда она улыбнулась им, ее зеленые-зеленые глаза ярко вспыхнули.
– Давно не видались, Джавра.
Джавра выпятила губы.
– Во имя задницы Богини, Вейлена! – отозвалась она. – Какая приятная встреча. Или, если на то пошло, какая неприятная встреча.
– Ты знакома с нею? – пробормотала Шев.
Джавра поморщилась.
– Вынуждена признать, что она не то чтобы совсем не знакома мне. Она была Тринадцатой из Пятнадцати.
– Теперь я десятая, – сказала Вейлена. – Ты ведь убила Ханаму и Бирке.
– Я предложила им тот же самый выбор, какой вскоре предложу и тебе, – пожала плечами Джавра. – Они выбрали смерть.
– Э-э… – Шев подняла палец затянутой в перчатку руки. – Позвольте полюбопытствовать… О чем, будь оно неладно, мы говорим?
Изумрудно-зеленые глаза женщины обратились на нее.
– Она тебе не рассказывала?
– Что вы имеете в виду?
Джавра поморщилась еще выразительнее.
– Те мои друзья, которых я упомянула, – они из храма.
– Храм находится в Тонде?
– Да. И они не то чтобы друзья.
– Значит они… к тебе безразличны, да? – с надеждой в голосе предположила Шев. Нет на свете ничего важнее, чем сохранять надежду.
– Скорее враги, – ответила Джавра.
– Понятно.
– Пятнадцати храмовым рыцарям Золотого ордена запрещается покидать храм, кроме как по приказу Верховной Жрицы. Под страхом смертной казни.
– Осмелюсь предположить, что ты ушла, не спросив у нее разрешения, – проговорила Шеведайя, обводя взглядом все острые стальные предметы, находившиеся в поле зрения.
– Не то чтобы она горячо одобрила мое намерение.
– Не очень?..
– Вернее говоря, совсем не одобрила.
– Ей не дозволено жить, – сказала Вейлена. – Как и любому, кто предлагает ей помощь. – И, вытянув указательный палец, заканчивавшийся длинным железным когтем, она вонзила его Тумнору в темя. Тот издал странный звук, вроде как пукнул, и повалился лицом на стол; из аккуратной ранки на макушке хлынула пенящаяся кровь.
Шев подняла руки, демонстрируя пустые ладони.
– Уверяю, что никакой поддержки я не предлагала. Поддерживать я люблю ничуть не больше, чем любая другая девушка, разве что самую малость больше. Но Джавра… – Она шевелила руками очень осторожно, чтобы самой удостовериться, что механизм взведен, но чтобы другие сочли ее движения всего лишь выразительной жестикуляцией. – Не хочу ее обидеть и уверена, что рано или поздно она осчастливит какого-нибудь мужчину, а то и нескольких, в качестве жены, но что касается меня, она совсем не в моем вкусе. – Шев вскинула брови и взглянула на Вейлену, которая, если честно, куда больше соответствовала ее вкусу: одни глаза чего стоили.
– И, знаете, не буду хвастаться, но с какой стати я буду предлагать  поддержку? Как правило, я стараюсь сама получить всю поддержку, которую женщина может…
– Она имеет в виду помощь, – пояснила Джавра.
– А?
– Поддержка – это не сексуальная позиция.
– О…
– Убейте их, – приказала Вейлена.
Арбалетчик поднял свое оружие, свет свечей заиграл на острой головке заряженного болта, а из теней выскочили еще несколько головорезов, размахивавших разнообразным оружием крайне неприятного вида. Хотя, подумала Шев, разве может оружие казаться привлекательным, если оно обращено против тебя?
Шев резко повернула запястье, и метательный нож прыгнул ей в ладонь. К сожалению, пружина оказалась натянута слишком туго, и нож проскочил между ее смыкающимися пальцами и вонзился в потолок, аккуратно перерезав в полете веревку, которая держала люстру. Затрещали шкивы, и махина стала падать.
Арбалетчик ухмыльнулся и начал давить на спусковой крючок, прицелившись точно в сердце Шев. Один из громил занес над головой огромный топор. И в этот миг тяжеленная конструкция из досок, стаканов-подсвечников и воска рухнула ему на голову, буквально расплющив его, арбалетный болт вонзился в край люстры за мгновение до того, как она рухнула на пол, заставив содрогнуться все здание, придавив еще двоих головорезов и взметнув тучу пыли, щепок, осколков и горящих свечей.
– Вот дерьмо… – прошептала, оторопело мигая, Шев, когда гул падения стих. Они с Джаврой остались совершенно невредимыми и стояли рядом посреди круга из обломков люстры.
Шев испустила победный клич, который тут же – как это чаще, чем хотелось бы, случалось с ее победными кличами – сменился сдавленным испуганным бульканьем при виде того, как один из оставшихся невредимым врагов перепрыгнул через обломки люстры, вращая мечом так, что его лезвие предстало перед ее глазами как расплывчатое пятно. Она подалась назад, зацепилась за стол, потом за стул, упала, перекатилась, увидела, как клинок, блеснув, пролетел мимо, и нырнула под другой стол; кто-то рубанул по столешнице топором, и Шев окутало облако пыли. Она услышала лязг, грохот, громкую ругань и вообще весь знакомый набор звуков, сопровождающий любую серьезную драку в любой гостинице.
Пропади оно все пропадом, Шев терпеть не могла драки. Ненавидела  их. И, несмотря на эту ненависть, то и дело оказывалась втянута в них. Партнерство с Джаврой ничего не исправило в этом отношении, как, впрочем, если подумать, и в любом другом. Она выскользнула из-под стола, вскочила на ноги, получила удар в лицо, отлетела в сторону, больно стукнулась о стойку и, тряся головой и отплевываясь, попыталась сморгнуть набежавшие на глаза слезы.
Один из убийц с рычанием кинулся на нее, замахнувшись ножом над головой; Шев прогнулась в талии, сталь сверкнула мимо и глубоко вошла в стойку. Шев метнулась вперед, боднула нападавшего головой в лицо – он сразу схватился обеими руками за разбитый нос, – выдернула его нож, застрявший в столешнице, одним плавным движением метнула его, и он, перевернувшись сколько нужно раз в воздухе, вонзился по рукоять в лоб арбалетчика, который как раз закончил перезаряжать свое оружие и пытался прицелиться. Его глаза закатились, и он свалился с балкона на стоявший внизу стол, перебив бутылки и стаканы.
– Какова я с ножами! – пробормотала Шев себе под нос. – Я могла бы… у-ух! – еще один тип стукнул ее в бок так, что она снова отлетела в сторону и разом растеряла все свое самодовольство вместе с дыханием.
Он был массивным и потрясающе уродливым и размахивал булавой (почти такой же большой и уродливой, как и он сам), разбивая мебель и посуду и разбрасывая во все стороны осколки и обломки. Шев, плаксивым голосом изрыгая подряд все ругательства, какие ей удавалось вспомнить, отчаянно подпрыгивала, пригибалась и уклонялась. Ей не выпадало ни малейшего шанса куда-нибудь спрятаться, так что оставалось лишь отступать и отступать, пока громила не загнал ее в угол.
С перекошенным от ярости лицом он замахнулся палицей.
– Стой! – завопила Шев, указывая пальцем ему за спину.
Просто удивительно, как часто этот прием срабатывает. Громила дернул головой, чтобы взглянуть, в чем дело, и остановился в своем замахе ровно настолько, чтобы Шев смогла изо всей силы ударить его коленом между ног. Он задохнулся, закачался, упал на колени, а она взмахнула своим кинжалом и нанесла ему резкий удар сбоку в основание шеи. Он застонал, попытался выпрямиться, но растянулся, уткнувшись лицом в пол и обливаясь кровью.
– Извини, – сказала Шев. – Будь оно все неладно, мне очень жаль. Сочувствую. – И это была чистая правда. Но сочувствовать умершему куда лучше, чем умереть самой. Так уж повелось. И урок этот она усвоила давным-давно.
Других стычек вроде бы не предвиделось. Джавра в перемазанном кровью грязно-белом пальто стояла среди обломков люстры и изуродованных трупов дюжины разнокалиберных головорезов. Одного живого она удерживала в согнутом состоянии, зажав его шею под локтем, а второго, прижимая его лицом к столу, держала растопыренными пальцами за шею; он дергался и брыкался – без всякого толку.
– Все, что имеет вес, должно падать вниз, – философски заметила она и, одновременно дернув щекой и мускулистой рукой, сломала шею первому и, выпустив его, позволила безжизненному телу шлепнуться на пол. – В мое время храм нанимал убийц получше. – Она наклонилась вбок, подняла второго и швырнула его через окно на улицу. Он с отчаянным визгом вышиб ставни и умолк (видимо, навсегда), расколов головой столб.
– Второпях не удалось найти никого лучше, – сказала Вейлена, появившись за ее спиной. – Но всегда рано или поздно доходит до этого. – И она потянула из ножен кривую саблю, длинный клинок которой, как показалось Шев, походил на струйку колеблющегося черного дыма.
– Необходимости в этом нет, – ответила Джавра. – У тебя два варианта, какие были и у Ханамы, и у Бирке. Ты можешь вернуться в Тонд. Вернись к Верховной жрице и скажи, что я не буду ничьей рабыней. Ничьей и никогда. Скажи ей, что я свободна.
– Свободна? Ха! Ты считаешь, что такой ответ устроит Верховную жрицу?
Джавра пожала плечами.
– Скажи, что не смогла найти меня. Да вообще, скажи ей все, что захочешь.
Вейлена горестно скривила губы.
– А другой вариант…
– Ты увидишь мой меч.
Джавра, хрустя суставами, развернула плечи, отбросив башмаками мусор, расставила ноги пошире и вытащила из-под пальто что-то длинное и тонкое, замотанное в уродливое тряпье и веревки, но Шев заметила, что кончик предмета сверкнул золотом.
Вейлена вздернула подбородок и не столько улыбнулась, сколько оскалила зубы.
– Ты ведь знаешь, что для нас нет выбора.
Джавра кивнула.
– Знаю. Шеведайя!
– Что? – прохрипела Шев.
– Закрой глаза.
Она крепко зажмурилась, но успела увидеть, как Вейлена с пронзительным резким и страшным боевым кличем перепрыгнула через стол. Потом она услышала быстрые, нечеловечески быстрые шаги по гулким половицам.
Потом лязгнул металл, и Шев вздрогнула оттого что сквозь плотно сжатые веки внезапнно прорвался яркий розовый свет. Хруст, хриплый вздох, и свет погас.
– Шеведайя.
– Что? – каркнула она.
– Теперь можешь открыть.
Джавра все так же держала в одной руке замотанную палку, с которой свисали лохмотья. Другой же она поддерживала Вейлену, бессильно уронившую расслабленные руки и касавшуюся пола упрятанными в сталь суставами. На груди Вейлены появилось красное пятно, но вид у нее был мирный. Если не считать того, что из ее спины хлестала и растекалась в разные стороны по полу венозная кровь.
– Джавра, они все равно найдут тебя, – прошептала она, выдувая кровавые пузырьки на губах.
– Я знаю, – ответила Джавра. – И у каждого из них будет возможность сделать выбор. – Она опустила Вейлену на пол, в быстро расширяющуюся лужу крови, легким прикосновением опустила веки на ее зеленых-зеленых глазах и негромко проговорила: – Да смилуется над тобой Богиня.
– Пусть она сначала над нами смилуется, – пробормотала Шеведайя. С кинжалом в одной руке, вытирая свободной рукой кровь, текущую из разбитого носа, она подошла к стойке и заглянула за нее. Там сидел, скорчившись, хозяин заведения. Увидев ее, он скорчился еще сильнее.
– Не убивайте меня! Умоляю, не убивайте!
– Не буду. – Она убрала кинжал за спину и показала ему открытую ладонь. – Никто тебя не убьет. Все в порядке, они… – Она хотела сказать «ушли», но окинула взглядом разгромленный зал и хрипло выговорила: – Убиты. Можешь вылезать.
Он медленно выпрямился, выглянул из-за прилавка, и у него отвисла челюсть.
– Во имя…
– Я должна принести извинения за разгром, – сказала Джавра. – Впрочем, на деле он не такой страшный, каким кажется.
Кусок дальней стены, по которой прошло несколько свежих трещин, выбрал именно этот миг, чтобы вывалиться на улицу, подняв такое облако каменной пыли, что Шев закашлялась и поспешно отступила подальше.
Джавра выпятила губы и с задумчивым видом приложила к ним кончик пальца.
– Хотя, может быть, внешность и соответствует сути.
Шев страдальчески вздохнула. Не в первый раз за то время, которое она обреталась в компании Джавры, Хоскоппской львицы, и вряд ли в последний. Она вытянула из-под рубашки мешочек, развязала его и позволила драгоценному камню выкатиться на изрубленный прилавок, где он и остался лежать, тускло поблескивая.
– Это тебе за беспокойство, – сказала она онемевшему содержателю гостиницы. Потом вытерла кинжал о куртку ближайшего трупа, убрала его в ножны, повернулась и, не добавив ни единого слова, перебралась через обломки двери и оказалась на улице.
Близился рассвет, и солнце уже слегка высветлило сероватое пятно над ветхими крышами на востоке. Шев медленно, тяжело вздохнула и покачала головой, глядя в ту сторону.
– Шеведайя, – прошептала она себе под нос, – неужели ты так и не поняла, что совесть – это ужасная помеха для воровского ремесла?
Она услышала позади тяжелые шаги Джавры, ощутила, не глядя, ее присутствие у себя за плечами, услышала ее низкий голос, когда Джавра, наклонившись, сказала ей на ухо:
– Ну что, может быть, теперь ты согласишься, что лучше поскорее свалить из этого города?
Шев кивнула.
– Да, мне кажется, что так и впрямь будет лучше.

Ад

Дагоска, весна 576 года 

Темпл бежал.
Это происходило с ним далеко не в первый раз. Полжизни он бегал от чего-то, а большую часть другой половины потратил на погоню за тем, от чего когда-то убегал. Но так, как в этот раз, он не бегал еще никогда. Он бежал так, будто сам ад гнался за ним по пятам. Впрочем, так оно и было.
Земля снова содрогнулась. Краем глаза Темпл увидел в ночи вспышку света и вздрогнул. Мгновением позже раздался громовой раскат такой силы, что у него в ушах зазвенело. Слева от него вспыхнул над домами огонь, взметнувшись, как руки безумца, потянулся, разбрасывая жидкое пламя по Верхнему городу. Обломок камня с человеческую голову величиной рухнул прямо перед ним, перепрыгнул через дорогу и разбился о стену, подняв облако пыли. С неба со свистом и грохотом сыпались мелкие камни.
Темпл мчался дальше, не чуя под собою ног. Если гуркский огонь, сыплющийся с небес, все же разорвет его в клочья, которые никогда никто не найдет, он никак не сможет помешать этому. Очень мало кто будет скорбеть о нем. Крохотная капелька в океане трагедии. Ему оставалось лишь надеяться, что Бог выбрал его и решил спасти, хотя он никак не мог придумать ни одной серьезной причины для этого.
Он мало что знал наверняка, но был уверен в том, что не хочет умирать.
Нетвердо держась на подкашивающихся ногах, он прислонился к стене и зашелся в приступе кашля. В груди у него хлюпало, оттого что он постоянно вдыхал дым. Много дней вдыхал дым. Из глаз текли слезы. От пыли. От страха. Он оглядывался назад, в ту сторону, откуда пришел. Стены Верхнего города, зиявшие обрушившимися зубцами, почернели от копоти. Там сражались люди – крошечные фигурки, освещенные красным заревом.
Борьба была безнадежной. Эта безнадежность выяснилась много дней назад. И все же они сражались. Может быть, чтобы защитить свое. Свое имущество, свои семьи, свой образ жизни. Может быть, они сражались ради любви. Может быть, ради ненависти. Может быть, у них уже не осталось ничего иного.
Темпл не представлял себе, что могло подвигнуть человека сражаться. Сам он никогда не испытывал склонности к борьбе.
Он пробрался по заваленному мусором переулку, споткнулся об упавшую балку и ссадил кожу на коленях, вывернулся из-за угла, подняв над глазами ладонь, как слабый щит против жара. Дом горел, трещало пламя, дым, клубясь, поднимался в ночное небо.
Огонь, повсюду огонь. «Я видел ад, – сказал Вертурио, – и этот ад – большой город, находящийся в осаде». Дагоска являла собой ад уже много недель. Темпл никогда не сомневался, что оказался там по заслугам. Правда, забыл умереть, перед тем как попал туда.
Он видел силуэты людей, толпившихся у двери, видел, как один взмахнул топором, услышал, как затрещало дерево. Гуркские воины уже сумели прорваться за стену? Или это мародеры, пользующиеся случаем прихватить что-нибудь, пока еще есть что прихватить? Темпл подумал, что вряд ли может поставить им что-то в вину. В свое время он много чего прихватил. И к тому же какой смысл теперь в любых обвинениях?
Когда нет закона, нет и преступления.
Он помчался дальше, пригибаясь пониже и прикрывая рот рваным рукавом. Никто не поверил бы, что его одежды храмового служки были когда-то белоснежными. Теперь они превратились в такие же отвратительные лохмотья, как те, что он носил, когда нищенствовал, и были испачканы сажей, пеплом, грязью и кровью – его собственной и тех, кому он попытался помочь. Тех, кому он не сумел помочь.
Темпл провел в Дагоске всю жизнь. Он вырос на ее улицах. Он знал их, как ребенок знает лицо матери. Но теперь с трудом узнавал их. Дома представляли собой почерневшие пустые оболочки, обнаженные балки торчали, как ребра валяющихся в пустыне трупов, от деревьев остались обгорелые пни, улицы зияли трещинами в земле и тут и там были завалены кучами щебня. Он шел в сторону утеса, на вершине которого светилась огнями Цитадель, мельком увидел над упавшей крышей один из тонких шпилей Большого храма и прибавил ходу.
Огонь бушевал по всему городу, но с неба уже не падал. Это само по себе пугало Темпла еще сильнее. Когда перестает падать огонь, приходят солдаты. Он всегда бежал от солдат. Перед гурками был Союз, перед Союзом дагосское воинство. Любой человек, независимо от цвета кожи, если дать ему меч, будет поступать точно так же, как и все остальные.
Здесь находился рынок, где богачи покупали мясо. От него осталось лишь несколько почерневших арок. Здесь он сопливым мальчишкой просил подаяния. Когда подрос, воровал здесь у торговцев. Став еще старше, он ночью, около этого фонтана, поцеловал девушку. Теперь фонтан сломан и забит пеплом. Что сталось с девушкой? Да кто же это знает?
Это было красивое место. Гордая улица в гордом городе. Все это осталось в прошлом, и чего ради?
– Неужели это твой план? – прошептал он в небо.
Но Бог редко говорит с нищими мальчишками. Даже с теми из них, кто получил образование в Большом храме.
– Помогите, – донесся до него свистящий полушепот. – Помогите.
В каменном крошеве рядом с ним лежала женщина. Он чуть не наступил на нее, пробегая мимо. Ее ударило то ли осколком гуркской бомбы, то ли обломком горящего здания. На обожженной шее вздулись волдыри, часть волос слизнуло огнем. Плечо было сломано, и рука, вывернутая под неестественным углом, торчала у нее за спиной. Он не мог на глаз отличить порванное тряпье от изуродованной плоти. От нее пахло жареным мясом. От этого запаха у него заурчало в пустом желудке, а в следующий миг к горлу подступила тошнота. С каждым вздохом у нее клокотало в горле и булькало в груди. На испещренном черными пятнами лице темнели огромные глаза.
– О боже, – прошептал Темпл. Он не знал, с чего начать. Начинать было, собственно, не с чего.
– Помогите, – снова прошептала она и уцепилась за его руку, не сводя с него глаз.
– Я ничего не могу сделать, – прохрипел Темпл. – Мне очень жаль…
– Нет, нет, умоляю…
– Мне очень жаль. – Стараясь не смотреть ей в глаза, он высвободил руку. – Да смилуется над тобою Бог. – Хотя было совершенно ясно, что не смилуется. – Мне очень жаль! – Темпл выпрямился. Отвернулся. Побежал дальше.
Ее крики стихали у него за спиной, а он пытался убедить себя, что выбрал не только самый легкий образ действия, но и самый правильный. Он ничего не мог для нее сделать. Она не выжила бы. Гурки подошли слишком близко. Взвалив ее на плечи, он не смог бы убежать от них. Он должен предупредить других – это его обязанность. Он не может спасти ее. Он может спасти только себя. Лучше, если умрет один из них, чем оба, верно? Бог должен понимать это, не так ли? Ведь Бог состоит из понимания.
Такие вот времена показывают, что на самом деле представляет собой человек. На какое-то время Темплу удалось убедить себя, что он достойный человек, но быть добродетельным легко до тех пор, пока твоя добродетель не подвергнется испытанию. Он же, словно верблюжий помет, подсушенный на солнце, оставался под коркой набожности тем же самым зловонным, своекорыстным трусом, каким был всегда.
Кадия сказал бы,  что совесть – это часть Бога, которой Он наделяет каждого. Осколок божественности. Выбор есть всегда.
Он нерешительно приостановился и уставился на кровавые отпечатки, которые ее пальцы оставили на его рукаве. Должен ли он возвратиться? Он стоял, дрожа, тяжело дыша, угодив в капкан между верным и неверным, между разумным и глупым, между жизнью и смертью.
Кадия однажды сказал ему, что для хорошего человека он чересчур много думает.
Он оглянулся через плечо туда, откуда прибежал. Огонь и здания, озаренные резким светом огня, и на фоне огня он увидел перемещающиеся черные силуэты. Тонкие тени мечей, и копий, и высоких шлемов гуркских воинов. И то ли это была лишь игра мерцающей дымки, то ли он и впрямь увидел там фигуру иного рода? Высокую и худощавую фигуру женщины с блестящими золотистыми волосами, облаченной в белую броню. Ужас комом встал в горле Темпла, он упал, вскочил и побежал. Бездумный порыв ребенка, выросшего на улице. Или кролика, увидевшего тень ястреба. Он не знал толком, зачем ему жить, но точно знал, что не хочет умирать.
Хрипя, кашляя, из последних сил передвигая отяжелевшие ноги, он взбирался по растрескавшейся лестнице Большого храма. Когда он увидел знакомый фасад, у него полегчало на душе, невзирая даже на то, что он точно знал, что очень скоро эту площадь заполнят гурки. Гуркское воинство… или еще хуже.
Он промчался к призывно блестевшим воротам – горячий ветер кружил пепел, сверху неторопливо сыпались горящие бумаги, – принялся колотить в дверь, так что кулак заболел, и, срывая голос, выкрикивал свое имя. Внезапно в большой двери открылась маленькая створка, он юркнул туда, и за его спиной с утешительной весомостью опустился тяжелый засов.
Он в безопасности. Пусть даже всего на несколько мгновений. В конце концов, человек, оказавшийся в пустыне, если ему предлагают воду, не должен привередничать.
Когда Темпл в первый раз вошел в это роскошное громадное помещение и увидел сверкающие мозаики, и филигранную каменную резьбу, и свет, льющийся сквозь звездчатые окна и заставляющий светиться позолоченные знаки священного писания, покрывающие стены на высоте человеческого роста, он чувствовал на своем плече руку Бога.
Теперь он присутствия Бога не чувствовал. Необъятное пространство освещали лишь несколько ламп, да на потолке плясали отсветы пожаров, пылавших за окнами, в городе. Смрад страха и смерти смешивался со стенаниями раненых, бесконечным негромким бормотанием безнадежных молитв. Даже мозаичные лица пророков, которые когда-то казались исполненными небесного экстаза, теперь застыли в ужасе.
Храм был переполнен людьми; все – мужчины и женщины, молодые и старые – были кошмарно грязны и охвачены отчаянием. Темпл протискивался через толпу, пытаясь подавить страх, пытаясь думать только о том, как бы найти Кадию, и наконец увидел его на возвышении, где когда-то стояла кафедра. Один рукав белого одеяния он оторвал по самое плечо на перевязку для кого-то. Второй промочил по локоть кровью, возясь с ранеными. Глаза у него запали, щеки ввалились, но чем безнадежнее делалось положение, тем спокойнее, казалось, он становился.
Какой могущественной силой нужно обладать, спросил себя Темпл, чтобы держать на своих плечах бремя жизней всех этих людей?
Вокруг него стояли воины Союза, и Темпл, повинуясь старому инстинкту, подался назад. Их было, пожалуй, с дюжину; мечи в ножнах из уважения к святой земле, но руки висят над рукоятями. Среди них был генерал Виссбрук с длинной отметиной пепла, размазанного по загорелому лицу. До начала осады он был довольно толст, но сейчас мундир болтался на нем. За последнее время все обитатели Дагоски изрядно похудели.
– Гуркские войска прорвались через Северные ворота в Верхний город. – Он, естественно, говорил на языке Союза, но Темпл понимал его не хуже любого уроженца Срединных земель. – Скоро они захватят стену. Мы подозреваем предательство.
– Вы подозреваете Никомо Коску? – уточнил Кадия.
– Я подозревал его некоторое время, но Коска, каким бы он ни был, отнюдь не дурак. Если бы он хотел продать город врагам, то сделал бы это раньше, тогда можно было бы получить хорошую цену.
– А как насчет его жизни? – вмешался солдат с пращой.
Виссбрук фыркнул.
– Вот ее-то он никогда в грош не ставил. Коска совершенно не знает, что такое страх.
Боги, каким благословением это должно быть. Для Темпла всю жизнь, сколько он мог вспомнить, страхи были самыми близкими спутниками.
– Как бы там ни было, теперь это не имеет ровно никакого значения, – продолжал Виссбрук. – Предал нас Коска или нет, живой или мертвый, теперь он, несомненно, находится в аду. Точно так же, как и мы все. Хаддиш, мы отступаем в Цитадель. Вам лучше бы пойти с нами.
– И куда же вы отступите, когда гурки начнут штурмовать Цитадель?
Виссбрук сглотнул, дернув острым кадыком, и продолжил, будто не слышал слов Кадии. В чем-чем, а в этом пришельцы из Союза за время своего пребывания в Дагоске проявили себя настоящими мастерами.
– Вы отважно сражались во время осады и показали себя истинным другом Союза. Вы заслужили место в Цитадели.
Кадия улыбнулся.
– Если я и заслужил какое-нибудь место, то именно здесь, в моем храме, среди моих людей. И с гордостью займу его.
– Я знал, что вы ответите именно так. Но обязан был предложить.
Кадия протягивал ему руку.
– Почитаю за честь знакомство с вами.
– Это честь для меня. – Генерал шагнул вперед и обнял священнослужителя. Полководец Союза – уроженца Дагоски. Белокожий и темнокожий. Странное зрелище. – Мне очень жаль, – сказал он, и на его глазах блеснули слезы, – что я не понимал вас, пока не стало слишком поздно.
– Это никогда не бывает слишком поздно, – ответил Кадия. – Я полагаю, что мы с вами можем встретиться на небесах.
– В таком случае позволю себе еще раз высказать надежду, что истинной окажется ваша вера, а не моя. – Виссбрук выпустил Кадию из объятий, резко повернулся, но тут же остановился и сказал через плечо:
– Наставник Глокта предупредил меня, что лучше покончить с собой, нежели оказаться в плену у гурков. – Кадия моргнул и промолчал. – Как бы каждый из нас ни относился к нашему бывшему предводителю, следует признать: в том, что касается плена у гурков, он несравненный специалист. – И снова хаддиш ничего не ответил. – А вы-то как думаете по этому поводу?
– Самоубийство считается преступлением против Бога. – Кадия пожал плечами. – Но разве в такие времена, как нынешние, кто-нибудь может сказать, что верно, а что нет?
Виссбрук медленно кивнул.
– Мы отрезаны. От Союза. От семей. От Бога. И теперь все мы должны найти наш собственный путь. – И он стремительно зашагал к заднему выходу из храма; его каблуки звонко стучали по мраморному полу, а толпа расступалась, чтобы пропустить генерала и солдат.
Темпл бросился вперед и схватил Кадию за руку.
– Хаддиш, вы должны пойти с ними!
Кадия мягко убрал пальцы Темпла со своего запястья. Точно так же, как сам Темпл – пальцы умирающей женщины.
– Я рад, Темпл, что ты еще жив. Я беспокоился о тебе. Но ты в крови…
– Это все ерунда! Вы должны уйти в Цитадель.
– Должен? Темпл, у человека всегда есть выбор.
– Они идут. Гурки уже совсем близко. – Он сглотнул. Даже сейчас он не мог заставить себя повысить голос и внятно произнести то, что собирался. – Сюда идут едоки.
– Я знаю. Именно поэтому я должен остаться здесь.
Темпл скрипнул зубами. Спокойствие старика приводило его в ярость, и он знал, что было тому причиной. Он старался не для блага Кадии, а для себя самого. Он хотел, чтобы священник сбежал отсюда, а он сбежал бы вместе с ним. Невзирая даже на то, что места, где можно было бы не опасаться едоков, не существовало. Не существовало во всем мире, и тем более в Дагоске. Даже отступление в Цитадели могло позволить выиграть лишь несколько – очень немного – дней.
Хаддиш улыбнулся. Как будто видел насквозь все его мысли. Видел и прощал даже это.
– Я должен остаться, – сказал он. – Но ты, Темпл, должен уйти. Если ты чувствуешь необходимость получить мое разрешение, я с удовольствием разрешаю.
Темпл выругался. Слишком часто его прощали. Он хотел, чтобы его бранили, обвиняли, били. Он хотел получить повод для того, чтобы с легким сердцем бросить все и сбежать, но Кадия не собирался позволить ему уйти с легким сердцем. Именно за это Темпл всегда любил его. Его глаза наполнились слезами. Он выругался. Но остался.
– Что мы будем делать? – прохрипел Темпл.
– Будем заботиться о раненых. Поддерживать слабых. Хоронить мертвых. Молиться.
Он не произнес «сражаться», но было ясно, что кое-кто решил это за наставника. Около стены, с тем видом, что бывает у детей, задумывающих втайне от взрослых какую-то пакость, неуверенно топтались пятеро служек. Темпл увидел, как блеснуло лезвие: под мантией был спрятан топор.
– Положите оружие! – повысил голос Кадия и решительно направился к ним. – Вы в храме!
– Вы что, надеетесь, что гурки станут уважать нашу святую землю? – визгливо крикнул один из них; в глазах его безумием полыхал страх. – Думаете, что они тоже положат оружие?
Кадия был спокоен, как стоячая вода.
– Бог будет судить их за их преступления. А нас – за наши. Положите оружие.
Мужчины взглянули друг на друга, попереминались с ноги на ногу, но, хотя все они были вооружены, ни у кого из них не хватило смелости встретиться с непреклонным взглядом Кадии. Один за другим они сложили оружие на пол.
Хаддиш положил руку на плечо тому, кто только что пытался спорить с ним.
– Сын мой, взяв оружие, ты вступил на неправильный путь. Поступать как хочется следует далеко не всегда. Мы должны совершать такие поступки, какие хотели бы видеть у других. И теперь более чем когда-либо.
– Как же это поможет нам? – Темпл не сразу сообразил, что пробормотал эти слова вслух.
– В конце концов, что нам еще остается? – И Кадия посмотрел на огромные двери храма, подтянулся и расправил плечи.
Темпл понял, что снаружи установилась тишина. На площади, где некогда гулко разносились призывы на молитву. Потом зазывали покупателей торговцы. Потом стонали раненые, плакали осиротевшие и беспомощные. Тишина могла означать лишь одно.
Они пришли.
– Ты помнишь, кем ты был, когда мы с тобой впервые встретились? – спросил Кадия.
– Вором. – Темпл сглотнул. – Дураком. Мальчишкой без каких-либо принципов и цели.
– И посмотри, каким ты теперь стал!
Ему казалось, что он с тех пор ничуть не изменился.
– Во что я превращусь без вас?
Кадия улыбнулся и положил ладонь на плечо Темпла.
– Все будущее лишь в твоих руках. И в руках Бога. – Он шагнул совсем близко, вплотную к Темплу, и прошептал:
– Не делай никаких глупостей. Ты меня понимаешь? Ты должен жить.
– Почему?
– Как проходит буря, как проходит чума, как проходит нашествие саранчи, так пройдут и гурки. Когда это случится, Дагоске очень сильно потребуются хорошие люди.
Темпл собрался было заметить, что он ничуть не лучше любого заурядного вора, когда на ворота обрушился гулкий удар. Огромные створки содрогнулись, поднялась туча пыли, лампы испуганно замигали. Люди вразнобой заахали, подались назад и сгрудились в полутемной глубине храма.
Еще один удар – и двери, и толпа, и Темпл, все содрогнулись.
А затем прозвучало слово. Оно было произнесено громовым голосом, оглушительно, немыслимо громким и мощным, как удар огромного колокола. Темпл не знал этого языка, зато увидел, как на двери ослепительным светом запылали письмена. Тяжелые ворота взорвались; туча щепок и куски досок разлетелись по сторонам, посыпались со стуком на мраморный пол.
В проем, ограниченный теперь косяками с искореженными петлями, вступила человеческая фигура. Фигура в белой броне, покрытой золотыми письменами, с улыбкой на лице – лице, прекрасном настолько, что можно было подумать, будто его отлили из темного стекла.
– Приветствую вас от имени пророка Кхалюля, – теплым, дружественным голосом произнес вошедший, и люди заскулили и попятились еще дальше.
Перед глазами Темпла все еще плавали в темноте огненные письмена – святые письмена, кощунственные письмена, – а в ушах все еще гудел их отзвук. Девочка-подросток рядом с ним заскулила, закрыв лицо руками. И Темпл положил ей ладонь на плечо, пытаясь успокоить ее, пытаясь успокоить себя. А в храм входили все новые и новые фигуры. Фигуры в белой броне.
Их было только пять, но люди отступали перед ними, в страхе сбиваясь в кучу, как если бы они были овцами, а пришельцы – волками. Совсем рядом с Темплом появилась женщина – красивая, ужасная, высокая и худая, как копье; ее бледное лицо испускало свет, наподобие того, что льется от жемчужин, а золотые волосы шевелились, как будто она несла с собою свой собственный ветер.
– Привет, милашки. – Она широко улыбнулась Темплу, провела кончиком длинного заостренного языка по длинному острому зубу, закрыла рот, клацнув челюстями, и подмигнула ему. У него все оборвалось внутри.
Раздался крик. Кто-то выскочил из толпы. Один из служек. Темпл увидел, как в темноте сверкнул металл, а потом его в очередном спазме страха, овладевшем толпой, швырнуло в сторону.
– Нет! – закричал Кадия.
Слишком поздно. Женщина, одна из едоков, сорвалась с места. Быстро, как молния, и так же смертоносно. Она схватила дерзкого за запястье, вздернула над полом, с неимоверной силой раскрутила вокруг себя и швырнула через весь храм, как капризный ребенок мог бы бросить сломанную куклу; выпавший из руки кинжал загремел по каменному полу.
Крик прервался, когда служка врезался в стену на высоте, пожалуй, десяти шагов; тело, вывернутое так, будто в нем не было костей, шлепнулось на пол в брызгах крови и крошке расколотого мрамора. Голова убитого была расплющена и вывернута вперед затылком, но лицо, к счастью, оказалось повернуто к стене.
– Боже… – прошептал Темпл. – О боже.
– Никому не двигаться! – крикнул Кадия, вскинув руку.
– Ты их предводитель? – осведомился первый из едоков, вскинув бровь. Его темное лицо было гладким, красивым и молодым, но глаза выдавали старость.
– Я, Кадия, хаддиш этого храма.
– Значит, священник. Человек книги. Дагоска породила много святых. Почтенных философов, признанных теологов. Людей, внимавших голосу Бога. Не из их ли числа ты, хаддиш Кадия?
Темпл не представлял, каким образом Кадии это удавалось, но он не выказывал страха. Он говорил как с любым из своих прихожан. Даже к этому дьяволу, порождению ада, пожирателю людской плоти, он относился так, будто тот был не меньше и не больше, чем он сам.
– Я всего лишь человек. И пытаюсь в меру сил следовать путем добродетели.
– Хочешь верь, хочешь нет, но все мы пытаемся делать то же самое. – Едок хмуро взглянул на свою ладонь, сжал ее в кулак, а потом позволил пальцам медленно раскрыться, словно высыпал песок с ладони. – И вот куда привел меня путь к добродетели. Ты знаешь, кто я? – На его прекрасном лице не было даже намека на издевательское торжество триумфатора. Только печаль.
– Ты Мамун, – ответил хаддиш Кадия. – Порождение пустыни. Трижды благословленный и трижды проклятый.
– Да. Однако с каждым годом проклятия делаются все тяжелее, а благословения обретают все большее сходство с пылью.
– Тебе некого винить, кроме самого себя, – спокойно сказал Кадия. – Ты преступил Божий закон и ел людскую плоть.
– Да, мужчин, женщин, и детей, и все, что дышит. – Мамун обратил тяжелый взгляд к изуродованному трупу служки. Одна из женщин-едоков присела на корточки около тела, обмакнула палец в кровь и начала размазывать ее по равнодушно улыбающемуся лицу. – Знай я тогда то, что знаю теперь, кое-что, возможно, пошло бы по-другому. – Он улыбнулся. – Но как ни легко говорить о прошлом, вернуться туда невозможно. Я обладаю таким могуществом, о каком ты можешь только мечтать, и все же я остаюсь пленником моих прошлых деяний. Мне никогда не покинуть клетку, которую я собственноручно создал для себя. Все таково, каково оно есть.
– У нас всегда есть выбор, – сказал Кадия.
Мамун улыбнулся ему. Странная это была улыбка. Почти… обнадеживающая.
– Ты так считаешь?
– Так нам говорит Бог.
– В таком случае я предлагаю выбор тебе. Мы можем забрать их. – Он обвел взглядом толпу, и когда его стеклянные глаза скользнули по Темплу, тот почувствовал, что волосы у него на шее встали дыбом. – Мы можем забрать их всех, но ты останешься цел и невредим.
Златовласая женщина-едок снова подмигнула Темплу, и он почувствовал, что прижимавшаяся к нему девочка дрожит, а потом почувствовал, что и сам тоже задрожал.
– Или же мы возьмем тебя, – продолжал Мамун, – и уцелеют они.
– Все они? – спросил Кадия.
– Все.
Темпл понимал, что наступил миг, когда ему следует выйти вперед. Поступить так, как он хотел бы поступить. Совершить такой поступок, которого хотелось бы ждать от других. Наступил миг, когда следовало проявить доблесть, самоотверженность и заступиться за человека, который спас его жизнь, который показал ему, что такое милосердие, который дал ему шанс, хотя он того не заслуживал. Шагнуть вперед и предложить себя вместо Кадии. Миг для этого наступил.
Темпл не пошевелился.
Никто не пошевелился.
Хаддиш все же улыбнулся.
– Едок, ты заключил невыгодную сделку. Я с радостью отдал бы свою жизнь за любого из них.
Белокурая женщина воздела длинные руки, позволила голове запрокинуться и запела. В огромном помещении ее высокий и изумительно чистый голос взлетал выше и звучал куда красивее, нежели любая музыка, какую когда-либо слышал Темпл.
Мамун упал на колени перед Кадией и приложил руку к сердцу.
– Когда находится хоть один праведник, все небеса ликуют. Вымойте его. Дайте ему еду и воду. С почетом препроводите его к столу Пророка.
– Да пребудет с вами Бог, – пробормотал Кадия, оглянувшись через плечо; его лицо все еще озаряла улыбка. – Да пребудет Бог со всеми вами. – И он вышел из храма. По обе стороны его сопровождали почтительно склонившиеся едоки, хаддиш же держал голову высоко.
– Очень жаль, – сказала, недовольно выпятив губы, женщина из едоков с измазанным кровью лицом. Она взяла за щиколотку труп служки и поволокла за собой к дверям, оставляя на полу кровавый след.
Мамун на мгновение задержался в проеме, где недавно были ворота.
– Все остальные свободны. По крайней мере, свободны от нас. От самих себя спасения нет.
Сколько времени стояли они, обливаясь потом, в этой людской куче, после того как едоки покинули храм? Сколько времени они молча стояли и смотрели на разрушенные ворота? Застывшие от ужаса. Цепенеющие от мук совести. Несколько минут? Несколько часов? Снаружи слабо доносились шум пожара, лязганье стали, крики – разнообразные звуки захваченной врагами Дагоски. Звук конца света.
В конце концов девочка, стоявшая около Темпла, повернулась к нему и спросила сдавленным шепотом:
– Что же нам теперь делать?
Темпл сглотнул.
– Заботиться о раненых. Поддерживать слабых. Хоронить мертвых. Молиться.
Боже, какими же пустыми казались эти слова. Но ведь ничего другого не оставалось…

Двое – в самый раз

Где-то на Севере, лето 576 года 

– Это ад какой-то! – бормотала Шев, глядя на противоположную стену каньона. – Настоящий ад. – Блестящая от влаги темная скала скрывалась в тумане внизу, а где-то еще ниже клокотала стремительная вода. – Боже, как я ненавижу Север!
– Я почему-то сомневаюсь, – ответила Джавра, отбросив с лица побуревшие от сырости волосы, – что Бог тебя слышит.
– О, это я и сама прекрасно знаю. Никто ни шиша меня не слушает.
– Я тебя слушаю. – Джавра отвернулась от края и направилась по тянувшейся вдоль него изрытой козьей тропе. Она шествовала, как обычно, широкими энергичными шагами, высоко держа непокрытую голову; полы промокшего плаща хлестали ее по икрам. – И, что самое главное, чем больше слушаю, тем сильнее мне надоедает то, что я слышу.
– Не издевайся, Джавра. – Шев поспешила догнать свою спутницу, старательно перепрыгивая через самые топкие места. – Я и так стараюсь терпеть сколько могу!
– Ты все время так повторяешь. И все равно на следующий день терпишь еще немного больше.
– Я просто вне себя!
– Верю.
– Это чистая правда!
– Если тебе приходится сначала говорить кому-то, что ты злишься, а потом еще и пояснять, что это правда, то очевидно, что твоя ярость не достигает желаемого результата.
– Ненавижу этот треклятый Север! – Шев топнула ногой, как будто рассчитывала навредить кому-то, кроме себя самой, но лишь обрызгалась жидкой грязью. Правда, от этого она не стала заметно грязнее или заметно мокрее. – Дерьмо, и ничего кроме дерьма!
Джавра пожала плечами.
– В конечном счете весь мир таков.
– Вообще, как люди выдерживают этот холод?
– Вполне бодрящая погода. И хватит дуться. Ну хочешь, я тебя на плечах понесу?
Если честно, Шев очень хотела бы этого, но оскорбленная гордость требовала, чтобы она и дальше хлюпала по грязи пешком.
– Я что, по-твоему, какое-нибудь сраное дитятко?
Джавра вскинула рыжие брови.
– Тебе никогда не советовали не задавать вопросов, на которые ты не хотела бы получить честный ответ? Хочешь, чтобы я честно ответила?
– Если ты опять собираешься острить, то нет.
– О, Шеведайя, перестань! – Джавра наклонилась, обхватила Шев ручищей за плечи и притиснула так, что кости затрещали. – Где та неунывающая мошенница, в которую я влюбилась в Вестпорте, которая любые оскорбления всегда встречала смехом, блестящими глазами и забавными выходками? – И она игриво пробежала пальцами по животу Шев.
Та вскинула нож.
– Будешь щекотать меня – зарежу к хренам, так и знай!
Джавра надула щеки, убрала руку и затопала дальше по тропе.
– Не переигрывай. Это утомляет. Нужно всего лишь просушить тебя и найти какую-нибудь симпатичную деревенскую девчонку, с которой ты могла бы покувыркаться, и наутро ты увидишь все в самом радужном свете.
– Нет здесь симпатичных деревенских девчонок! И вообще девчонок нет! И деревень нет! – Она обвела рукой полукруг, в котором были только дневной сумрак, грязь и острые каменья. – Даже никакого утра, мать его, тоже нету!
– Зато есть мост, – ответила Джавра, указывая в туман. – Вот видишь! Жизнь-то налаживается.
– Никогда еще не чувствовала такого прилива воодушевления, – пробормотала Шев.
Мост представлял собой переплетение потертых канатов, закрепленных на древних столбах, покрытых вырезанными рунами и раскрашенных птичьим пометом, идти же предстояло по насквозь прогнившим, если верить глазам, перекладинам, которые еще и привязаны были кое-как. Все это сооружение провисало чуть ли не ниже, чем рухнуло за последние дни настроение Шев, устрашающе раскачивалось на ветру, стуча досками, заранее вызывая головокружение, и скрывалось из виду где-то над бездонной на вид пропастью.
– Распроклятый Север, – сказала Шев, добравшись до входа на мост и опасливо дергая канаты. – Даже мосты здесь и те дерьмовые.
– Мужчины здесь хороши, – отозвалась Джавра, без тени страха шагнув на жиденький настил. – Далеки от утонченности, но полны энергии.
– Великолепно, – сказала Шев и вступила на дощечки, предварительно обменявшись подозрительными взглядами с вороной, взгромоздившейся на один из столбов. – Мужчины. Вот уж что ни капельки меня не интересует.
– Тебе стоило бы попробовать их.
– Я уже пробовала. Однажды. Совершенно бесполезное занятие. Все равно что пытаться разговаривать с кем-то, кто и темы не понимает, и даже на твоем языке не говорит.
– Некоторые в горизонтальном положении бывают куда бойчее других.
– Нет. Нет, и все. Волосатые, шершавые, с огромными толстыми неуклюжими пальцами и… шарами . То бишь яйцами . Зачем им такое? Чрезвычайно непривлекательная анатомическая деталь. Знаешь, это просто… просто неудачная конструкция, вот что.
Джавра тяжело вздохнула.
– Шеведайя, со стороны творения просто стыд и срам, что не все мы слеплены по твоему идеальному образу и подобию – вроде изжеванного огрызка сухожилия.
– На мне было бы куда больше и, мать его, мяса, и жира, если бы мы питались не одними великими надеждами с редкой добавкой из попавшегося по собственной дури кролика. Может быть, я и не красавица, но у меня нет этого треклятого носка, набитого треклятым песком, который, чтоб его, лупит по коленям, без которого ты меня… Стой!
Они как раз дошли до низко провисшей середины моста, и Шев теперь не видела стен ущелья ни с одной стороны – только канаты, постепенно терявшиеся в сером мареве.
– В чем дело? – осведомилась Джавра, и ее тяжелые шаги смолкли.
Мост продолжал подпрыгивать. Шаги были тоже тяжелыми и, похоже, двигались навстречу девушкам.
– Сюда кто-то идет, – пробормотала Шев и выгнула запястье, позволив кинжалу вывалиться из рукава в подставленную ладонь. Никогда в жизни она не стремилась к дракам, но жизненный опыт заставил ее прийти к выводу, что в том, чтобы иметь наготове хороший острый нож, не было ничего плохого. Помимо всего прочего, он мог оказаться прекрасным аргументом в разговоре.
Постепенно начала проявляться фигура. Сначала лишь как тень, колеблющаяся вместе с гонимым ветром туманом. Сначала человек казался низеньким, потом высоким. Потом показалось, что человек вроде бы грабли на плече несет. Потом оказалось, что это полуголый мужчина с огромным мечом на плече.
Шев выглядывала из-под локтя Джавры, надеясь про себя, что видение превратится во что-нибудь более осмысленное. Этого не случилось.
– Это… необычно, – сказала Джавра.
– Треклятый Север, – пробормотала Шев. – Меня здесь уже ничего не удивляет.
Шага за два мужчина остановился, улыбаясь. Но улыбка была скорее безумная, нежели приветственная. Он, к счастью, был одет в штаны, сшитые из какой-то плохо выделанной кожи, и сапоги с дурацкими меховыми голенищами. Выше пояса он был гол, и его бледное туловище бугрилось узлами мышц, испещренных бесчисленными шрамами и усыпанных каплями росы. Вблизи меч оказался еще больше – можно было подумать, что какой-то оптимист сделал его специально для гигантов. Он оказался почти так же высок, как и его владелец, а тот отнюдь не был коротышкой, поскольку они с Джаврой почти точно смотрели друг дружке в глаза.
– Кто-то пытается что-то компенсировать, – шепотом пробормотала Шев.
– Приветствую вас, дамы, – сказал незнакомец с сильнейшим акцентом. – Прекрасный день нынче.
– Ну, чего нет, того нет, – проворчала Шев.
– Ну, это же зависит от того, как посмотреть, согласны? – Он поднял брови, ожидая ответа, но когда девушки промолчали, продолжил: – Я Жужело из Блая. Но иногда меня называют Крекнутым Жужелом.
– С чем и поздравляю, – откликнулась Шев.
– Значит, вы обо мне слышали? – с довольным видом спросил он.
– Ничего мы не слышали. И где, прах побери, находится этот Блай?
Он поморщился.
– Честно говоря, я плохо представляю себе.
– Меня зовут Джавра, – сказала Джавра, выпятив внушительную грудь, – Хоскоппская львица. – Шев закатила глаза. Боже, эти воины, и их треклятые прозвища, и их треклятое представление-самовосхваление, и их треклятое выпячивание груди. – Мы переправляемся по этому мосту.
– Вот как? Я тоже!
Шев скрипнула зубами.
– Вы решили соревноваться, кто скажет более очевидную банальность? Мы ведь встретились на середине этого моста, не так ли?
– Да. – Жужело глубоко вдохнул через нос и бодро выдохнул. – Да, именно так.
– Вот это меч, – заметила Джавра.
– Это Меч мечей, и люди успели дать ему сотню имен. Бритва рассвета. Могильщик, Кровавый жнец. Высочайший и Нижайший. На языке долины его именуют Скак-анг-гаиок, то бишь Разлом мира, битва, которая свершилась в начале времен и возобновится при их завершении. Кое-кто утверждает, что это меч Бога, упавший с неба.
– Ха. – Джавра подняла смутно походивший на меч сверток из тряпья и веревок, которые носила с собою. – Мой меч был выкован из упавшей звезды.
– А похож на палку, обмотанную тряпьем.
Джавра прищурилась.
– Приходится держать его завернутым.
– Почему?
– Чтобы ты не ослеп от его сияния.
– О-о-о-о-о-о-о! – протянул Жужело. – Вот ведь забавная штука! Я просто обязан на него взглянуть. Интересно, я успею как следует рассмотреть его, прежде чем ослепну, или…
– Может быть, вы еще посоревнуетесь, кто кого перессыт? – ядовито осведомилась Шев.
– Я не стала бы соревноваться с мужчиной в этом деле. – Джавра выгнулась, подав бедра вперед, приложила к паху кулак и выпрямила указательный палец вперед и вверх. – Я уже как-то пробовала и должна сказать, что, нравятся тебе ихние херы или нет, но они позволяют отливать куда дальше. Намного дальше. В чем дело? – Она с хмурым видом оглянулась через плечо. – Тут, сколько ни выпей, выиграть просто невозможно. Так что, если тебе  интересно, кто кого перессыт…
– Мне это неинтересно! – огрызнулась Шев. – Единственное, что сейчас меня интересует, – это где найти сухое место, чтобы покончить с собой!
– Ты чрезмерно драматизируешь, – сказала Джавра, качая головой. – Она чрезмерно драматизирует мелкие трудности. Это весьма утомляет.
Жужело пожал плечами.
– Но грань между чрезмерным драматизмом и недостатком драматизма чрезвычайно тонка.
– Верно, – отозвалась Джавра, немного подумав. – Совершенно верно.
Наступила тишина, лишь негромко поскрипывал мост.
– Ладно, – нарушила молчание Шев, – это было очень мило, но за нами гонятся агенты Великого храма из Тонда и несколько ребятишек, которых нанял Хоральд Палец. Так что, если ты не возражаешь…
– Вообще-то возражаю. За мною тоже гонятся – агенты Бетода, короля Севера. Можно было бы надеяться, что сейчас, во время этой безумной войны против Союза, у него найдутся более важные дела, но Бетод… как к нему ни относись, следует признать, что он очень упорен.
– Как запор в заднице, – вставила Шев.
– Не могу не согласиться, – печально ответил Жужело. – Чем большую власть получает человек, тем сильнее усыхают его хорошие качества.
– Верно, – задумчиво отозвалась Джавра. – Совершенно верно.
Последовала новая продолжительная пауза, во время которой мост устрашающе раскачался от налетевшего порыва ветра. Джавра и Жужело, нахмурившись, глядели друг на дружку.
– Уступи дорогу, – предложила Джавра, – и мы пойдем своим путем.
– Уступать дорогу не в моих привычках. Тем более на таком узком мосту. – Жужело прищурил глаза. – К тому же твой тон мне кажется неуважительным.
– В таком случае твои нежные чувства пострадают еще сильнее, когда я пну тебя ногой в зад. Уйди с дороги.
Жужело размашистым движением снял Меч мечей с плеча и поставил вертикально, уперев острием в планку моста.
– Боюсь, что тебе, женщина, все же придется показать мне клинок, который ты прячешь в тряпье.
– С превеликой радостью.
– Постойте! – выкрикнула Шев. Она протиснулась мимо Джавры и вскинула ладонь, пытаясь утихомирить забияк. – Подождите немного! Если хотите порубить друг дружку, я с удовольствием благословлю вас на это, а вот если вы намерены размахивать своими здоровенными мечами на этом мосту, то, вероятнее всего, сразу перережете хотя бы одну из этих ветхих веревок и убьете не только себя, но и меня, на что моего благословения нет.
Жужело поднял брови.
– Очень разумное рассуждение.
– Шеведайя порой высказывает очень глубокие мысли, – сказала, кивнув, Джавра и указала туда, откуда они только что пришли. – Давайте-ка вернемся на нашу сторону и выясним отношения.
Шев сдавленно ахнула.
– Получается, что не ты согласилась отступить на полшага в сторону и пропустить его, а теперь радостно назад попрешься, чтобы подраться с ним?
Джавра явно растерялась.
– Конечно. Ведь это все лишь хорошие манеры.
– Точно! – подхватил Жужело. – Для человека с хорошими манерами манеры превыше всего. Поэтому мы должны для поединка отправиться на мой конец моста.
Настала очередь Джавры прищуриться. Ее прищур разил почти так же верно, как и удар в бою, а это что-то значило.
– Мы будем сражаться на моем конце.
– Нет, на моем, – прорычал Жужело. – Я настаиваю.
Шев потерла виски. Просто удивительно, что за несколько последних лет она не протерла их насквозь.
– Два идиота! Похоже, вы без драки даже не сможете выбрать, где подраться! Мы шли туда, верно? Он предлагает позволить нам пройти мост до конца! Так давай пойдем туда!
Джавра прищурилась еще сильнее. Ее глаза превратились в синие щелки.
– Хорошо. Но, Шеведайя, даже не надейся отговорить нас от поединка.
Шев тяжело, устало вздохнула.
– Я очень далека от мысли, что смогу предотвратить кровопролитие.

Жужело вставил свой огромный меч острием в трещину в скалах, и он стал плавно покачиваться.
– Предлагаю отложить клинки. Меч мечей не может вернуться в ножны, не отведав крови.
Джавра фыркнула.
– Боишься?
– Нет. Ведьма Шоглиг указала мне время и место моей смерти, и случится это не здесь и не сейчас.
– Ха. – Джавра положила наземь свой собственный меч и начала один за другим с громким хрустом расправлять суставы. – Интересно, она сказала тебе, что нынче я отколочу тебя так, что ты обгадишься?
Судя по лицу, Жужело углубился в размышления.
– Она действительно предсказала мне обгадиться, но это случилось из-за протухшего жаркого, и к тому же это уже произошло. В прошлом году, около Уффрица. Потому-то я и хожу в этих новых штанах. – Он наклонился, с гордой улыбкой взглянул на свои штаны, а потом нахмурился и перевел взгляд на Шев.
– Полагаю, твоя служанка не будет встревать?
– Служанка?! – вскинулась Шев.
– Шеведайя не служанка мне, – ответила Джавра.
– Спасибо.
– Она, пожалуй что, прихвостень. Хотя можно сказать, что и обуза.
Шев уперла руки в боки.
– Мы партнеры! Напарники!
Джавра рассмеялась.
– Скажешь тоже! Напарники? Нет, нет, нет!
– Кем бы она ни была, у нее подлый вид, – заявил Жужело. – Я вовсе не хочу, чтобы она всадила мне нож в спину.
– Вот насчет этого  не страдай! – возмутилась Шев. – Можешь мне поверить: мне меньше всего на свете хочется хоть каким-то боком участвовать в этой глупости. Что касается подлости, я попыталась завязать с этими делами и открыла Дом дыма, но моя партнерша  сожгла его дотла!
– Самое большее – сообщница, – сказала Джавра. – И, насколько я помню, угли вывернула именно ты. Шеведайя, честно тебе скажу: ты всегда ищешь, на кого бы свалить вину. Если хочешь когда-нибудь стать равноправной половиной пары, то тебе придется научиться брать ответственность на себя.
– Дом дыма? – повторил Жужело. – Ты любишь копченую рыбу?
– Нет, нет, – возразила Шев. – В смысле да, но это был не такой Дом дыма… В общем, пес с ним. – И она шлепнулась на камень и оперлась подбородком о кулаки.
– Раз уж мы решили драться по правилам… – Джавра поморщилась и приподняла грудь предплечьем. – Нельзя ли договориться не бить по титькам? Мужчины никогда не понимают, как это больно.
– Прекрасно, – Жужело поднял ногу и согнул ее в колене, чтобы штаны не теснили в шагу, – если только ты не будешь покушаться на мои причиндалы. Эти треклятые подвески могут попасться под руку или ногу.
– Вот я и говорю: дурацкая конструкция, – встряла Шев. – Я только что говорила тебе об этом. Никудышная конструкция.
Джавра содрала с плеч пальто и накинула его на голову Шев.
– Спасибо, – бросила та, стянув его с влажных волос и обмотав вокруг влажных плеч.
Джавра подняла кулаки, и Жужело одобрительно кивнул при виде играющих рельефных мышц.
– Да, женщина ты внушительная, этого у тебя не отнимешь. – Он, в свою очередь, стиснул кулаки и тоже выразительно поиграл твердыми, как дерево, мускулами. – Но я не стану тебя щадить из-за этого.
– Отлично. Кроме груди, да?
– Как договорились. – Жужело усмехнулся. – Об этой битве, может быть, еще песни сложат.
– Только ты петь их не сможешь, потому что без зубов останешься.
Они обменялись быстрыми, как молнии, ударами. Кулак Жужелы с глухим стуком ударил по ребрам Джавры, но та, казалось, даже не заметила этого и ответила тремя быстрыми ударами, последний из которых пришелся противнику в челюсть. Жужело не дрогнул, остался таким же собранным и внимательным, лишь отступил на шаг.
– Ты сильная, – сказал он. – Для женщины, конечно.
– Ты еще увидишь, насколько я сильная.
Она обрушила на него град стремительных ударов, но попадала лишь в воздух – Жужело оказался поразительно ловким для своего роста и был увертлив, как рыба в воде. Со звуком, какой издает шмат сырого мяса, брошенный на прилавок, Джавра отразила удар противника предплечьем, рыкнула сквозь стиснутые до скрежета зубы, отмахнулась от удара, нацеленного в лоб, и перехватила руку Жужела. Почти неуловимым для взгляда движением она припала на одно колено, взметнула противника над головой и бросила, но он извернулся в воздухе так же ловко, как это делала Шев, пока ездила с циркачами, ткнулся в землю плечом, перекатился и вскочил, продолжая улыбаться.
– Ни дня без нового урока, – сказал он.
– Ты проворен, – отозвалась Джавра, – для мужчины, конечно.
– Я еще покажу тебе, что такое проворство.
Он шагнул вперед, сделал обманное движение, будто собирался ударить снизу вверх, пригнулся, уклонившись от удара ногой, поймал противницу за лодыжку опорной ноги и без видимого усилия поднял, чтобы бросить. Но Джавра успела зацепить его согнутой ногой за шею и увлекла наземь вместе с собою. Они упали и, сцепившись переплетенными конечностями, покатились по мокрой земле, забыв о всякой пристойности, извиваясь, колотя друг дружку кулаками и коленями, рыча и отплевываясь.
– Это ад какой-то. – Шев громко, протяжно застонала и уставилась в туман. – Это… – Она осеклась, и сердце у нее совсем оборвалось. – Эй, вы… – пробормотала она и медленно поднялась со своего камня, – вы, двое!
– Мы… – рыкнула Джавра, пиная Жужелу коленом в ребра.
– Немного… – выдохнул Жужело и боднул ее в губы.
– Заняты! – взревела Джавра, и они, все так же обнимаясь, перекатились через лужу.
– Возможно, вам сейчас захочется остановиться, – ворчливо отозвалась Шев. Из тумана начали появляться людские фигуры. Сначала три. Потом пять. И, наконец, пришельцев стало семь; один из них был верхом на лошади. – Мне кажется, что к нам пожаловали гонцы от Бетода.
– Ить, растудыть! – Жужело выпустил Джавру, метнулся к своему мечу, положил ладонь на рукоять и занял внушительную позу, которую лишь немного портила грязь, облепившая его голый торс. Шев судорожно сглотнула и снова позволила кинжалу выпасть в подставленную ладонь. Он проводил там куда больше времени, чем ей хотелось бы.
Первым из расплывавшегося в тумане пятна сформировался в полноценный человеческий облик заметно боявшийся мальчик лет пятнадцати, не старше, который трясущимися руками держал наполовину натянутый лук, направив стрелу примерно в ту сторону, где находился Жужело.
Потом появился совершенно образцовый северянин, с внушительной бородой (кому-то, может быть, такое и нравится, а вот Шев совершенно не нравилось) и еще более внушительным вооружением (если кому-то может понравиться такое ; Шев это тоже не нравилось).
– Вечер, Фладдд, – сказал Жужело, не упоминая о том, как оценивает этот вечер, и вытирая кровь, выступившую на разбитых губах.
– Жужело, – констатировал тот, которого Шев сочла за предводителя, и оперся на копье, как будто проделал дальний путь.
Жужело начал демонстративно считать северян – переводил указательный палец с одного на другого и беззвучно шевелил губами.
– Семь человек, – сказала Шев.
– Ах! – воскликнул Жужело. – Ты права, она и впрямь быстро соображает. Семь! Я польщен – ради меня одного Бетод оторвал от дела столько народу. Я-то думал, что для войны против южан ему потребуется каждый человек. Я имею в виду, что, ладно, меня считают безумным, а как же эта война? Вот это и есть настоящее безумие.
– Не скажу, чтобы я был не согласен с тобою, – ответил Фладдд, раздирая бороду грязными пальцами, – но ведь не я принимаю решения.
– Кое у кого хребет слишком слаб для того, чтобы принимать решения.
– А кое-кто того и гляди надорвется от своих решений, которые всегда оказываются неверными. Жужело, я знаю, что ты всегда идешь наперекор всему, но не мог бы ты хотя бы на некоторое время попытаться вести себя по-другому? Бетод теперь стал королем всех северян. Он не может допустить, чтобы его люди сами выбирали свои пути.
– Я Жужело из Блая, – заявил Жужело, выпятив широченную грудь. – И я хожу только теми путями, которые выбираю сам.
– О боже, – пробормотала Шев. – Это же Джавра в мужском обличье. Джавра, это твое подобие в мужском образе!
– Да, у него, пожалуй, есть определенные достоинства, – сдержанно, одобрительным тоном ответила Джавра, вытряхивая из волос прилипшие к голове во время драки катышки овечьего помета. – А почему только один из вас едет верхом?
Северяне поглядели друг на друга так, будто причина вопроса уже вызывала между ними какие-то разногласия.
– Война идет, – проворчал один из них, с гнилыми зубами. – Так что лошадей на всех не хватает.
Шев громко фыркнула.
– Как будто я этого не знаю! Но уж если бы я могла ехать на лошади, то ни за что не пошла бы пешком.
– Это моя лошадь, – сказал Фладдд. – Но у Керрика нога болит, вот я и уступил ее ему.
– У всех у нас ноги болят, – буркнул рослый силач с чересчур пышной бородой и чересчур, и даже сверх того, большим топором.
– Нынче, пожалуй, неподходящее время для споров о том, кому ехать верхом, – повысил голос Фладдд. – Видят мертвые, мы более чем достаточно чесали языками на этот счет. – Он жестом велел своим людям раздвинуться направо и налево. – Жужело, кто эти, прах их побери, женщины?
Шев закатила глаза, а Джавра напыжилась.
– Я Джавра, Хоскоппская львица.
Фладдд поднял одну бровь.
– А твоя служанка?
Шев устало застонала.
– О, ради…
– Она не служанка, она прихвостень, – сказал Жужело. – Или… как это сказать про женщину? При?..
– Партнер! – рявкнула Шев.
– Нет, нет. – Джавра покачала головой. – Партнер? Ну уж нет.
– Честно говоря, это совершенно не важно. – Фладдд уже начал терять терпение. – Важно то, что Бетод хочет поговорить с тобой, Жужело, и ты пойдешь с нами, даже если нам придется тащить тебя силой.
– Минуточку, – Джавра подняла широкую ладонь. – Мы с этим человеком были заняты решением серьезных разногласий. Вы можете утащить силой то, что от него останется после того, как я разберусь с ним.
– Клянусь мертвыми! – Фладдд нажал большим и указательным пальцами на глаза и яростно потер. – Ничего никогда не дается легко. Почему ничего никогда не дается легко?
– Поверь, – сказала Шев, крепче сжимая пальцы на рукояти ножа, – я чувствую твою боль. Ты собиралась драться с ним ни за что ни про что, а теперь ни за что ни про что собираешься сражаться за  него?
– Куда поставит Богиня, там и стой, – проворчала Джавра и стиснула меч так, что пальцы побелели.
Фладдд раздраженно вздохнул.
– Жужело, я не собираюсь призывать к кровопролитию…
– Я согласна с ним, – вставила Шев, подняв палец.
– …но ведь ты и впрямь не даешь мне особого выбора. Бетод хочет, чтобы ты, живым или мертвым, предстал перед креслом Скарлинга.
Жужело усмехнулся.
– Шоглиг указала мне время моей смерти, и это случится не здесь и не…
Тренькнула тетива. Мальчишка с дрожащими руками, похоже, удивился своему выстрелу так же, как и все остальные. Жужело поймал стрелу. Просто схватил ее в кулак во время полета как ни в чем не бывало.
– Стойте! – взревел Фладдд, но было уже поздно. Силач с огромной бородой замахнулся топором, взревел и ринулся на Жужело. Тот же в последнее мгновение спокойно шагнул по другую сторону Меча мечей – топорище звучно лязгнуло об оставшееся в ножнах лезвие – и стрелой проткнул шею нападавшему. Бородатый с грохотом рухнул в грязь.
Тут же все принялись орать.
Мало кто ненавидел драки так же сильно, как Шев, однако ей довелось принять участие в их бесчисленном количестве. И она накрепко усвоила: когда доходит до дела, действуй решительно. Лезь из кожи вон, чтобы избежать драки, торгуйся, иди на компромиссы, но если драки не избежать, отбрось все колебания. И потому она метнула свой нож.
Случись Шев поразмыслить об этом, она, возможно, решила бы, что ей не захотелось дополнительно обременять свою совесть и что убить лошадь не столь дурно, как убить человека. Случись ей поразмыслить об этом поглубже, она, возможно, решила бы, что человек, в отличие от лошади, оказался здесь по собственному желанию, и поэтому, вероятно, больше заслужил смерти. А если бы задумалась еще серьезнее, то, возможно, пришла бы к выводу, что этот человек, скорее всего, хотел оказаться здесь не более чем хотела того сама Шев; он всего лишь катился по жизни, как катится по руслу горной реки камень, повинуясь обстоятельствам, знакомствам, характеру и невезению, не имея весомых шансов что-то изменить.
Но люди, которые слишком много размышляют во время драк, редко выходят из них живыми, и поэтому Шев отложила все размышления на потом и метнула нож в самую крупную и малоподвижную цель.
Нож вонзился лошади в круп, и она вытаращила глаза, скакнула, вскинулась на дыбы, заколотила передними копытами в воздухе, так что Шев пришлось поскорее убраться в сторону, а наездник отчаянно натягивал поводья. Лошадь опустила передние ноги и поддала задом, подпруга лопнула, седло сползло со спины лошади, всадник повис вниз головой, но его отчаянный вопль оборвался, когда лошадь оступилась на скользком краю обрыва и рухнула в пропасть.
Так что на совести Шев оказались и лошадь, и  ее всадник. Но печальная истина заключалась в том, что возможность сожалеть о содеянном в бою появляется только у победителей, а сейчас у Шев были другие заботы. А именно человек с самыми гнилыми зубами, какие ей когда-либо доводилось видеть, и страховиднейшей булавой. Чего он лыбится? Видит Бог, если бы у нее были такие зубы, то ее можно было бы заставить разжать губы разве что рычагом.
– Пойди-ка сюда, – проворчал он.
– Лучше отсюда, – прошипела в ответ Шев.
Она отскочила в сторону, разбрасывая из-под ног скользкие сырые камешки и почти забыв о визгливых криках, лязге и всей суматохе боя. Метания, постоянные метания от одного несчастья к другому. Зачастую на обрыве непостижимого каньона, по крайней мере, метафорического. И, как всегда, ей никак не удавалось отойти от края.
Гнилозубый владелец дубины поймал ее свободной рукой за воротник и дернул с такой силой, что Шев почувствовала, что с ее куртки отлетела добрая половина пуговиц, а потом больно стукнулась головой о камень. Она ударила его вторым ножом, но лезвие лишь звякнуло о кольчугу и вырвалось из руки. В следующий миг его кулак врезался ей в живот, выбив из нее весь дух, так что Шев могла лишь почти беззвучно сипеть.
– Не уйдешь, – проворчал он ей в лицо, и она чуть не лишилась чувств от одной лишь вони его дыхания. Он замахнулся палицей.
Шев подняла палец и указала ему за спину.
– Оглянись…
– Думаешь, я куплюсь…
Меч мечей с глухим, но громким звуком рассек его от плеча до кишок, и Шев прямо в лицо хлынула кровь, словно из ведра плеснули.
– Бр-р-р-р! – Она поспешно выскользнула из-под рухнувшего на нее трупа, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя полноценную продукцию скотобойни, внезапно оказавшуюся у нее на коленях.
– Боже, – причитала она, с трудом поднимаясь на ноги, дрожа и отплевываясь. Вся ее одежда пропиталась кровью, кровь капала с волос, во рту, носу и глазах было полно крови. – О боже.
– Ищи во всем светлую сторону, – назидательно сказал Жужело. – По крайней мере, эти кишки не твои.
Изрубленные, изуродованные окровавленные воины Бетода валялись на смешанной с грязью траве. На ногах остался один лишь Фладдд.
– Послушайте, – сказал он, облизывая губы и направив острие копья в сторону шагнувшей к нему Джавры. – Я не хотел, чтобы дело так обернулось…
Джавра выхватила свой меч из ножен, и Шев содрогнулась: перед ее глазами вспыхнули два слепящих пятна. Большая часть копья Фладдда вместе с острием упала на землю, и в руке у него осталась только палка не длиннее ноги Шев. Он сглотнул, бросил обрубок и поднял руки.
– А теперь, Фладдд, возвращайся к своему хозяину, – сказал Жужело, – и на каждом шагу благодари мертвых, что тебе так повезло. Скажи ему, что Жужело из Блая пляшет под свою собственную музыку.
Стоявший с широко раскрытыми глазами Фладдд кивнул и начал пятиться задом.
– И если увидишь Керндена Зобатого, скажи ему, что я не забыл о трех курах, которых он мне задолжал!
– Курах? – пробормотала Джавра.
– Долг есть долг, – ответил Жужело, бесцеремонно опираясь на Меч мечей; его голое белое тело теперь было покрыто не только грязью, но и кровью. – И, кстати говоря, у нас с тобою еще одно дельце не окончено.
– Это верно. – Джавра задумчиво скривила губы и медленно окинула Жужело взглядом с головы до пят. Шев уже доводилось видеть у нее такое выражение, и она почувствовала, что сердце у нее опустилось еще ниже (если такое вообще возможно). – Но сдается мне, что мы с тобой сможем разобраться и другим способом.

– Ох… ох… ох…
Шев, дрожа, стояла на коленях около лужи с грязной дождевой водой, бормотала все проклятия, которые знала, а знала она много, пыталась смыть запекшуюся между грудей кровь тряпкой, оторванной от рубахи одного из мертвецов, отчаянно стараясь при этом не слышать хриплых стонов Джавры, раздававшихся за валуном. С таким же успехом можно было бы не замечать, как кто-то забивает гвозди тебе в голову.
– Ох… ох… ох…
– Это ад, – скулила она, уставившись на отражение своего грязного окровавленного лица в грязной, кровавой луже. – Это ад.
Что же она сделала, за какую вину она оказалась здесь? Брошена в этом месте, где нет ни любви, ни солнца, ни культуры, ни удобств. Месте, просоленном слезами праведников, как говаривала ее мать. Липкие волосы свалялись на голове, как треклятые водоросли на догнивающей лодке. На исцарапанной, стертой, покрытой ссадинами коже пупырышки от холода не отличишь от шелушащихся следов обморожений. Красный, воспалившийся от постоянного вытирания нос, из которого непрерывно текут сопли. Ввалившийся, постоянно урчащий живот, тик в ушибленной шее, ноги, натертые до водяных мозолей, увядшие, рассыпавшиеся мечты…
– Ох… ох… ох… – Джавра стенала все громче и громче, и теперь к ее выкрикам добавилось протяжное монотонное рычание Жужела: – Р-р-р-р-р-р-р-р-р-р…
Шев поймала себя на том, что пытается угадать, что же именно у них там происходит, и хлопнула себя по голове повыше уха, словно рассчитывала таким образом выбить неуместную мысль. Ей следовало сосредоточиться на жалости к себе! Вспоминать все, что она потеряла!
Дом дыма. Ну, это не настолько уж великая потеря. Друзья в Вестпорте. Так ведь у нее никогда не было никого такого, кому она могла бы доверить медный грош. Секутор. Что бы парень себе ни думал, ему наверняка куда лучше быть в Адуе, при матери. Каркольф. Каркольф, чтоб ее, предательница! Однако, боже, какие бедра! Разве можно долго злиться на обладательницу таких бедер?
– Ох… ох… ох…
– Р-р-р-р-р-р-р-р-р-р…
Она заставила себя натянуть рубашку, которая в результате стирки из просто окровавленной превратилась в окровавленную, грязную, мокрую и леденяще холодную. Дрожа от омерзения, попыталась вытереть кровь из уха, из носа, со лба.
Она ведь при любой возможности пытается сделать какое-нибудь мелкое доброе дело, разве нет? Давала медяки нищим, если у нее было чем поделиться, и тому подобное… Что же касается иных поступков, то у нее были для них серьезные основания, разве нет? Или она всего лишь находила для себя хорошие оправдания?
– О боже, – в очередной раз пробормотала она, отбрасывая с лица сальные мокрые волосы.
Ужасная истина состояла в том, что она получала в общем-то по заслугам. Очень может быть, что даже меньше того, что заслужила. Если она угодила в ад, то каждая толика мучений досталась ей по праву. Она глубоко вздохнула и выдохнула с такой силой, что даже губы затрепетали.
– Ох… ох… ох…
– Р-р-р-р-р-р-р-р-р-р…
Шев сгорбилась и оглянулась на мост.
Она замерла, и сердце рухнуло еще ниже, чем прежде. Прямо в ее стертые до мозолей пятки.
– Эй, вы! – пробормотала Шев и медленно выпрямилась, одновременно застегивая пуговицы рубахи. – Вы, двое!
– Мы… – донесся до нее сдавленный голос Джавры.
– Немного… – простонал Жужело.
– Заняты!
– А может быть, вам стоило бы отвлечься! – взвизгнула Шев, выхватывая нож и поворачивая руку так, чтобы его не было видно спереди. Она заметила, что застегнула рубаху не на те пуговицы и угол незаправленного подола свесился почти до колена и прилип к бедру. Но прихорашиваться было поздновато. Из тумана снова появлялись силуэты. Со стороны моста. Сначала один. Потом второй. Всего три. Три женщины.
Высокие женщины, державшиеся с тем же непринужденным высокомерием, которое было присуще Джавре. Высокомерием, говорившем о том, что они не просто ходят по земле, а управляют ею. Все три были при мечах. Все три насмешливо ухмылялись. Все три – Шев нисколько не сомневалась в этом – были храмовыми рыцарями Золотого ордена, отправленными Верховной жрицей Тонда в погоню за Джаврой.
У первой была длинная темная коса, переплетенная золотым шнурком, и старые глаза на молодом лице. У второй – большой ожог через всю щеку и часть скальпа, и не хватало одного уха. Третья, рыжая, коротко подстриженная, хитро прищурившись, оглядела Шев с головы до пят.
– Ты очень… сырая, – сказала она.
Шева сглотнула.
– Это север. Здесь все малость сыровато.
– Распроклятый север. – Та, что со шрамом, сплюнула. – Нигде ни одной лошади не сыщешь.
– Ни за любовь, ни за деньги, – пропела рыжая, – а уж я, можешь не сомневаться, испробовала и то и другое.
– Вероятно, какая-то война, – сказала темноволосая.
– Это север. Здесь постоянно воюют.
Из-за валуна, затягивая ремень и тяжело вздыхая, выбрался Жужело.
– Весьма уничижительная характеристика нашего образа жизни, однако вынужден сознаться, что не могу отрицать ее справедливости. – Он поднял Меч мечей на плечо и остановился рядом с Шев.
– Ты отнюдь не так остроумен, каким кажешься себе, – сказала обожженная.
– На деле, – заметила Шев, – мало кто из нас соответствует собственному представлению о собственном остроумии.
Из-за валуна вышла Джавра, и пришелицы явно занервничали. Ухмылки сменились хмурыми взглядами. Руки поползли к оружию. Шев чувствовала, что сейчас как пить дать случится еще одна стычка, и изо всей силы цеплялась за совершенно не подходящий к ситуации нож. Ведь сколько ей приходилось драться – можно было, пожалуй, научиться орудовать мечом. Или, может быть, копьем. С копьем она могла бы казаться выше ростом. Но в таком случае придется постоянно таскать с собою эту дуру. Тогда, возможно, что-нибудь на цепи, что можно свернуть в маленький комочек?..
– Джавра, – сказала та, что с косой.
– Да. – Джавра окинула женщин своим особым взглядом бойца. Тем небрежным взглядом, который, казалось, говорил, что она за мгновение полностью оценила их и увиденное не произвело на нее впечатления.
– Ты, значит, здесь.
– Где мне еще быть, кроме как там, где я нахожусь?
Темноволосая женщина вздернула острый подбородок.
– Почему бы тебе не представить нас всех?
– Слишком уж много хлопот для встречи, которая закончится, не успев толком начаться.
– Окажи мне любезность.
Джавра вздохнула.
– Это Гольин, Четвертая из Пятнадцати. Некогда была моей доброй подругой.
– Мне хотелось бы думать, что я все еще остаюсь твоей доброй подругой.
Шев фыркнула.
– Стала бы добрая подруга гоняться за доброй подругой по всему Земному кругу? – И добавила шепотом: – Не говоря уже о партнере ее доброй подруги.
Глаза Гольин остановились на Шев, и в них определенно читалась печаль.
– Если добрая подруга принесла присягу… В спокойные времена она, может быть, стала бы сетовать на несовершенство мира, простирать руки к небу и просить Богиню наставить ее на путь истинный, но… – Она тяжело вздохнула. – Ей приходится выполнять свои обязанности. Джавра, ты ведь должна была понимать, что рано или поздно мы тебя поймаем.
Джавра пожала плечами; сухожилия выразительно натянулись.
– Поймать меня всегда было нетрудно. А вот когда ты меня поймаешь, у тебя начнутся проблемы. Она кивнула на женщину с изуродованным лицом, которая медленно, бесшумно, осторожно пробиралась по краю пропасти справа. – Это Ахума, Одиннадцатая из Пятнадцати. Шрам все еще беспокоит?
– Я мажу его смягчающим лосьоном, – ответила Ахума и добавила, скривив губу. – И теперь я Девятая.
– Скоро станешь никакой. – Джавра, вскинув бровь, взглянула на рыжую, которая кралась слева. – А эту я не знаю.
– Я Сарабина Шин, Четырнадцатая из Пятнадцати, и меня называют…
– Совершенно не важно, как тебя кто-то называет, перебила ее Джавра. – Я предлагаю вам на выбор те же два варианта, что и Ханаме, и Бирке, Вейлене, и прочим. Вернитесь к Верховной жрице и скажите ей, что я не буду ничьей рабыней. Никогда не буду. Или же вы увидите мой меч.
Затем Джавра со знакомым уже хрустом суставов пошевелила плечами, расставила ноги чуть шире и подняла в левой руке сверток, имевший отдаленное сходство с мечом.
Гольин звучно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.
– Джавра, ты всегда была склонна к чрезмерному драматизму. Нам вовсе не хочется тебя убивать, так что лучше бы ты добром пошла с нами.
Жужело негромко то ли хохотнул, то ли фыркнул.
– Готов поклясться, что здесь только что уже состоялась одна точно такая же беседа.
– Именно так, – согласилась Джавра, – и эта беседа закончится точно так же.
– Эта женщина – убийца, клятвопреступница и беглянка, – сказала Гольин.
– Пф-ф! – Жужело пожал плечами. – Мы все такие…
– Мужик, тебе-то вовсе незачем погибать здесь, – сказала Сарабина Шин, тоже принимая боевую стойку.
Жужело снова пожал плечами.
– Что здесь умирать, что в другом месте – все едино. К тому же эти дамы помогли мне выбраться из неприятной ситуации. – Он указал навершием рукояти меча на шесть трупов, разбросанных по грязи. – А мой друг Кернден Зобатый всегда говорит, что только невоспитанные люди не отвечают услугой на услугу.
– В нынешней ситуации ты можешь нарваться на неприятности иного рода, – сказала безухая, вытаскивая меч. Клинок белого металла отливал морозным блеском и словно курился дымком очень неестественным и пугающим образом.
Жужело лишь улыбнулся и размашистым движением снял с плеча свой огромный меч.
– У меня для каждого случая найдется особый напев.
Другие две женщины тоже обнажили мечи. Кривой клинок Гольин был сделан, казалось, из черной тени, которая изгибалась и извивалась так, что трудно было определить его истинную форму. Сарабина Шин улыбнулась Шев и подняла свой меч, длинный, тонкий и светящийся, как будто его только что достали из кузнечного горна. Шев ненавидела мечи, особенно те, которые были обращены против нее, но ей редко доводилось видеть более неприятное на вид оружие, чем это.
Она вскинула руку, в которой не было ножа.
– Девочки, прошу вас. – Она никогда не стеснялась просить. – Умоляю вас! В этом же нет ничего хорошего. Если мы затеем драку, кто-нибудь обязательно погибнет. И потеряет все. А победители останутся с тем же, с чем и сейчас.
– Хорошенькая штучка, – сказала безухая.
Шев заправила за ухо выбившуюся прядку окровавленных волос.
– Ну, это очень мило…
– Но слишком болтливая, – перебила ее Гольин. – Убейте их.
Шев метнула нож. Сарабина Шин взмахнула мечом – нож, со звоном рассекая воздух, улетел куда-то в туман – и, громко закричав, ринулась вперед.
Шев перекатывалась по земле, уклонялась, подпрыгивала, приседала, уворачивалась, а тлеющее лезвие рассекало воздух вокруг нее, и она кожей ощущала его жар. Она падала куда эффектнее, чем ей это удавалось во время поездок с бродячим цирком, и то видела краем глаза вспышки меча Джавры, сражавшейся с Гольин, то слышала лязганье ударов, которыми обменивались Жужело и Ахума.
Шев метнула все имевшиеся у нее ножи – их было, кажется, шесть, – а когда ножи кончились, принялась хватать все, что попадалось под руку, благо после предыдущей схватки всякого оружия, доспехов и снаряжения здесь валялось более чем достаточно.
Сарабина Шин успешно уклонилась от поспешно брошенной булавы, затем топора, затем разрубила пополам флягу с водой, взметнув шипящее облако пара, потом презрительно зашипела сама, переступив через неуклюже летевший сапог.
Относительно удачно Шев бросила только расколотый шлем одного из северян, который угодил в лоб рыжей и даже оставил царапину, но также и усугубил ее стремление разделаться с Шев.
Под конец она схватила упавшее седло и прикрывалась им, как щитом, отчаянно парируя удары, а ее противница, рыча, отрубала от этого щита один за другим дымящиеся куски, и он становился все меньше и меньше, и в конце концов Сарабина разрубила остаток на две части, с кулак величиной каждая, которые тут же вспыхнули, схватила Шев за грудки, и с невероятной силой дернула ее на себя, и махнула перед лицом дымящимся лезвием.
– Побегала – и хватит! – буркнула она сквозь сжатые зубы и отвела меч назад для колющего удара.
Шев зажмурилась, вторично за один день проникнувшись надеждой, что даже в этом безвыходном положении ей повезет и она снова въедет на чужом горбу в рай, причем, конечно, в переносном смысле.
– Руки прочь от моего партнера ! – прогремел разъяренный вопль Джавры.
Шев даже сквозь плотно сжатые веки увидела слепящую вспышку и, задохнувшись, дернулась назад. Послышалось шипение, и что-то горячее мягко прикоснулось к ее лицу. Потом рука, стискивавшая ее рубашку, разжалась, и что-то тяжело упало на землю.
– Да, это что-то, – сказал Жужело.
Шев чуть-чуть приоткрыла один глаз и сквозь пелену, застлавшую ее зрение после взмаха меча Джавры, посмотрела на себя. Прямо под ногами у нее лежало обезглавленное тело Сарабины Шин.
– Боже, – проскулила она, застыв от ужаса; вся одежда пропитана кровью, кровь течет по волосам, во рту, в глазах, в носу полно крови. Снова. – О боже.
– Ищи во всем светлую сторону, – сказала Джавра, уже вложившая свой меч в ножны, похожие на связку мусора. – По крайней мере, это не…
– Плевала я на светлую сторону! – заорала Шев. – И на этот поганый север, и на вас, сумасшедших болванов, озабоченных только на передок!
Жужело пожал плечами.
– Ты ничего нового не открыла: все знают, что я сумасшедший. Меня и называют Крекнутым, потому что в башке у меня что-то крекнуто, и это чистый факт. – Он ткнул носком сапога труп Ахумы, лежавший рядом с ним лицом вниз в луже крови. – Однако даже я склонен считать, что эти рыцарши Серебряного ордена…
– Золотого, – поправила Джавра.
– Как бы они себя ни называли, они явно не были намерены успокоиться, пока не поймают тебя.
Джавра кивнула и обвела взглядом мертвых агентов короля северян.
– Ты прав. Не раньше чем Бетод перестанет гоняться за тобой.
– У меня нет никаких неотложных дел, – сказал Жужело. – Так что мы могли помочь друг другу разобраться с нашими врагами, ты не находишь?
– Два меча лучше одного. – Джавра с задумчивым видом поднесла к губам кончик указательного пальца. – И мы могли бы еще немного потрахаться.
– Я тоже подумал об этом, – с усмешкой ответил Жужело. – Дело только-только пошло на лад…
– Прекрасно! – Шев, скорчив гримасу, попыталась выдуть кровь из носа. – Могу я участвовать в голосовании?
– Прихвостни не голосуют, – сказала Джавра.
– И даже если бы ты могла голосовать, – умиротворяюще добавил Жужело, пожимая плечами, – нас ведь трое. – Голосование сложилось бы не в твою пользу.
Шев запрокинула голову и уставилась в равнодушное серо-стальное небо.
– В этом-то и есть главная проблема всей распроэтакой демократии.
– Значит, решено! – Жужело хлопнул в ладоши и по-мальчишески подпрыгнул от избытка энтузиазма. – Будем трахаться прямо сейчас или?..
– Лучше немного отойти отсюда, пока еще светло. – Джавра взглянула на запад поверх трупа своей старой доброй подруги Гольин. – До Карлеона неблизкий путь.
Жужело нахмурился.
– Сначала в Тонд, чтобы я мог полноценно рассчитаться с тобой.
Джавра выпятила грудь и повернулась к нему.
– И слышать ничего не хочу. Первым делом нужно разделаться с Бетодом.
Тяжело вздохнув от беспредельной усталости, Шев села наземь около лужи, подняла окровавленную тряпку, которой уже пользовалась, и старательно выжала ее.
– Я настаиваю! – громыхнул Жужело.
– Нет, это я настаиваю, – прорычала Джавра.
Они, будто сговорившись заранее, кинулись друг на дружку, упали и, сцепившись переплетенными конечностями, покатились по мокрой земле, забыв о всякой пристойности, извиваясь, колотя кулаками и коленями, рыча и отплевываясь.
– Это ад. – Шев уронила голову на руки. – Это ад.

Кому-то сильно не везет

Вестпорт, весна 580 года 

Канто Сильвин доел утренний ломоть хлеба с медом, облизал палец, этим же пальцем собрал все крошки на тарелке в одну кучку, втянул их в рот и улыбнулся. Тихая радость каждодневного порядка. Мофис ставил порядок превыше всего. Канто старался брать в пример поведение и привычки влиятельных людей. Возможно, он полагал, что это когда-нибудь позволит ему сравняться с ними. Тем более что никаких иных идей на этот счет у него не имелось.
Потом он заметил, что уронил каплю меда на рукав, и нахмурился.
– Проклятие! – Мофису это не понравится – он весьма придирчив к внешнему виду, – но задерживаться уже нельзя, потому что иначе он опоздает. Из всех недостатков клерков Мофис сильнее всего ненавидел опоздания. Он поднялся, изо всех сил стараясь сделать это беззвучно, но ножки стула, конечно же, зацепились за неровные половицы, и шум получился изрядным.
– Кантоларус! – прошипел в соседней комнате голос Мими, и Канто содрогнулся. Полным именем его называла только мать. Только мать и жена, когда хотела устроить ему сцену. И тут же она вошла в комнату с сыном на руках. Глаза у нее были серьезными, а между бровями пролегла небольшая морщинка, которая очень нравилась ему до женитьбы, но за прошедшие с тех пор месяцы полностью утратила свою привлекательность. Начать с того, что эта морщина впервые появилась, когда она рассказывала ему, какой будет их жизнь, когда они поженятся. Теперь она появлялась, когда жена говорила ему, что их жизнь на самом деле получилась совсем не такой, как они рассчитывали.
– Что, любовь моя? – спросил он тоном, который должен был и развеселить жену, и успокоить, но не преуспел ни в одном, ни в другом.
– Сколько еще времени, по-твоему, нам придется оставаться здесь?
– Ну, определенно до тех пор, пока я не вернусь с работы! – Он нервно хихикнул.
Жена не улыбнулась. Зато морщинка сделалась глубже. Над головами что-то громко стукнуло, а потом донеслась трескотня возбужденных голосов, и Мими выразительно возвела глаза к потолку. Вот, дернула же нелегкая этих ублюдков затеять свару именно сейчас. Был бы Канто хотя бы наполовину мужчиной, он поднялся бы туда и поставил бы скандалистов на место. Так сказала ему Мими. Но Канто не был мужчиной даже наполовину. Это тоже сказала ему Мими.
– Вроде бы предполагалось, что мы проживем здесь недолго, – сказала она, и их сын потянулся, задрожав всем телом, как будто хотел взвалить дополнительную вину на слабеющие плечи Канто.
– Я знаю, и так оно и есть, да, так оно и есть! Но… но сейчас мы еще не можем позволить себе ничего лучшего. Моего жалованья не хватит…
– В таком случае, или пусть твое жалованье увеличится, или найди себе более высокооплачиваемую должность. – Морщинка сделалась еще резче. – Кантоларус, теперь ты отец. Ты обязан потребовать то, что тебе положено. Ты должен хоть здесь проявить себя мужчиной .
– Я мужчина ! – огрызнулся он очень злым, но увы, совершенно женским голосом. Пришлось сделать усилие, чтобы говорить пониже. – Меня скоро повысят. Мофис обещал.
– Он обещал?
– Разве я этого только что не сказал?
На самом деле Мофис не разговаривал с ним уже три месяца, что следовало понимать как бескровную кару за мелкую ошибку в одном из вычислений.
Сердитый хмурый взгляд Мими сменился столь же хмурым подозрительным взглядом, и Канто решил было, что одержал победу, но, похоже, поторопился.
– Он это уже обещал, – проворчала Мими, слегка встряхнув их сына. Младенец был поистине великаном. – Но так и не сделал.
– На этот раз сделает, любовь моя. Можешь мне поверить. – Он повторял это каждый раз. Но лгать было куда проще, чем долго и трудно объясняться с женой. Намного проще. К счастью, их сын выбрал именно этот момент для того, чтобы захныкать и вцепиться в ночную рубашку. Канто поспешил воспользоваться подвернувшимся шансом. – Я должен бежать. Кажется, уже опаздываю.
Она повернула к нему голову, вероятно, ожидая поцелуя, но у мужа не было такого настроения. Сын снова пришел ему на помощь – потребовал есть. Поэтому Канто лишь одарил жену вялой улыбкой, вышел в заплесневелую прихожую и потянул на себя разболтанную дверь.
Отложить проблему на потом – все равно что разрешить ее. Разве не так?

Канто захлопнул толстенный гроссбух, выскочил из-за стола, протиснулся между богатой клиенткой и ее телохранителем и помчался через переполненный банковский зал.
– Сэр! Сэр, не могли бы вы?..
Мофис смерил его холодным взглядом, каким ростовщик мог бы смотреть на пожитки покойного должника.
– Что тебе, Сильвин?
– Э-э… – У Канто даже ноги подкашивались, а уж от удовольствия оттого, что господин начальник знает его имя, клерк прямо-таки вспыхнул. К тому же в банковском зале нынче стояла кошмарная жара, так что разволновался он куда сильнее, чем ожидал. И язык его не слушался. – Вы знаете мое имя, сэр?..
– Я знаю имена каждого мужчины и каждой женщины, состоящих на службе стирийского отделения банкирского дома «Валинт и Балк». Их имена, их должности и размеры жалованья. – Он чуть заметно прищурился. – И не люблю, когда что-то меняется. Чем я могу быть тебе полезен?
Канто сглотнул.
– Э-э, сэр, дело в том… – Все звуки, казалось, отзывались в нем каким-то болезненным эхом. Царапанье ручек клерков по бумаге и грохот, с которым их обмакивали в чернильницы, беззвучное проговаривание чисел, сроков и процентных ставок; кто-то захлопнул бухгалтерскую книгу едва ли не громче, чем можно было бы хлопнуть дверью. Нервы, все это лишь нервы. Он услышал голос Мими: «Ты должен хоть здесь проявить себя мужчиной». Однако все смотрели на него – старшие клерки, прижимавшие под мышками книги, и два торговца в отороченных мехами одеяниях, которых, как только что понял Канто, он перебил. «Должен проявить себя мужчиной». Ему отчаянно не хватало воздуха, и он дернул себя за воротник. – Дело…
– Время – деньги, Сильвин, – сказал Мофис. – Надеюсь, мне не придется объяснять тебе, что банкирский дом «Валинт и Балк» не одобряет пустую трату денег.
– Дело… – Его язык внезапно раздулся вдвое против обычного размера. Во рту появился какой-то странный вкус.
– Разойдитесь, ему не хватает воздуха! – крикнул кто-то в углу, и Мофис озадаченно сдвинул брови. А потом чуть ли не со страдальческим видом.
– Дело…
И Мофис согнулся вдвое, как будто его с силой ударили в живот. Канто сделал резкий шаг назад, и почему-то у него чуть не подкосилось колено. Как же жарко в банковском зале. Как в литейной, где он когда-то побывал вместе с отцом.
– Переверните его! – донесся гулкий возглас из дальнего конца зала. Все уставились в ту сторону. Перед глазами плавали испуганные, словно зачарованные лица.
– Сэр? Сэр? – Один из старших клерков подхватил начальника под локоть и осторожно опустил его на пол. Мофис поднял дрожащую руку и, вытянув костлявый палец, не отрываясь смотрел на женщину, стоявшую в толпе. Бледную женщину, горящие глаза которой можно было рассмотреть даже за падавшими на лицо темными волосами.
– Мо… – выдавил он, – Мо…
И вдруг дико забился на полу. Канто пришла в голову тревожная мысль: происходящее наверняка необычно. Мофис всегда был таким поборником порядка! А затем он и сам согнулся во внезапном и очень неприятном приступе кашля.
– Помогите!
– Воздуха, хоть немного воздуха!
Но воздуха не было. В помещении вообще не было никакого воздуха. Канто медленно опустился на колени и вцепился в воротник. Слишком тугой. Он не мог толком вдохнуть.
Мофис лежал неподвижно, на его губах пузырилась розовая пена, широко открытыми невидящими глазами он уставился на черноволосую женщину, а та смотрела на него. С кем же Канто теперь говорить о прибавке к жалованью? Но может быть, как раз об этом и не стоило волноваться?
– Чума! – выкрикнул кто-то. Загремел опрокинутый стол. Канто попытался уцепиться за кого-то, надеясь на помощь, но пальцы не слушались его. В спину ему угодило чье-то колено, и он рухнул ничком, разбив лицо о плитки пола; рот наполнился соленой кровью.
Он попытался встать, но не мог толком пошевелиться, как будто все его тело свело одной мощной судорогой. Он подумал, что теперь, наверно, самое время закричать, но смог выдавить из себя лишь невнятное бульканье. Мими была права. Даже сейчас он был мужчиной самое большее наполовину.
Он видел мельтешившие, топавшие, шаркавшие по полу ноги. Женщина, упавшая рядом с ним, закричала, но этот звук показался ему эхом, доносившимся откуда-то из конца длинного туннеля.
Перед глазами все расплывалось.
Когда оказалось, что он не может дышать, его охватила паника.

Сипани, весна 580 года 
– Не очень-то мне все это нравится, – хмуро проворчала Онна, когда артисты, пританцовывая, заходили во внутренний двор Дома досуга Кардотти.
Если долго занимаешься каким-то делом, то сразу поймешь, когда что-то идет не так. Когда грозит какая-то заваруха. И при этом ты никак не можешь избежать неприятных неожиданностей. Мало какие профессии предполагают столько возможностей для неприятных неожиданностей, как твоя.
Но разумный человек прислушивается к тому, что чует его нутро, а нутро Онны прямо распирало от нехороших предчувствий.
Пусть все они щеголяли в масках и развеселых пестрых костюмах, но в каждом, без исключения, проглядывало что-то не то . Подергивающаяся мышца на челюсти под небритой щекой. Глаза, подозрительно зыркающие по сторонам через прорези маски. Непрерывно сжимающаяся в кулак и разжимающаяся кисть руки с ободранными костяшками.
Онна покачала головой.
– И вид их мне очень не нравится.
Мирайли выпустила клуб вонючего дыма чагги и громко втянула воздух сквозь зубы.
– Тем, кто хочет иметь дело с приятными на вид мужчинами, нужно быть не шлюхой, а заниматься чем-нибудь другим.
Джирри отвлеклась от любимого занятия – подпиливания ногтей – и негромко хихикнула, показав остренькие зубки. Она, Джирри, вообще хихикала по любому поводу.
– Тут мы вроде бы должны называться хозяйками, – заметила Онна.
– Конечно. – Мирайли умела вложить в свой голос столько ядовитого сарказма, что ушам действительно становилось больно. – Хозяйками-давалками.
Джирри снова захихикала, а Онна вздохнула.
– Вовсе не обязательно так злиться из-за этого.
– Вовсе не обязательно, – согласилась Мирайли, в очередной раз затянулась трубкой и медленно выпустила дым через нос. – Но мне кажется, что это помогает. А ты хорошая очень, и это идет тебе во вред. Если тебе нужен кто-нибудь добрый и симпатичный, поищи его в своей книге.
Онна опустила глаза на страницу. Нужно было признать, что чтение продвигалось медленно. Она нисколько не сомневалась, что чрезмерно расхваленный роман о красивой, но затравленной девушке-посудомойке закончится тем, что красавец, младший сын герцога, умыкнет ее от жалкой участи к красивой жизни. Можно подумать, что чем гнуснее складывается жизнь у человека, тем охотнее он будет погружаться в милые вымыслы, но может быть, Мирайли права и на фоне сладкой лжи гнусная правда кажется еще гнуснее. В любом случае она слишком скромна для того, чтобы спорить. И всегда была такой. Слишком тиха, скромна и застенчива, даже себе во вред.
– А это что за парочка? – осведомилась Джирри, кивнув на двух женщин, без разговоров проскользнувших внутрь. Онна никогда прежде их не видела. Незнакомки были в масках и одеты для вечера. В челюсти темноволосой Онна тоже заметила нечто такое, что встревожило ее. А потом еще та показала ногу из-под юбок, и на ней мелькнул длинный красный шрам, проходивший, похоже, по всей длине бедра.
Если хозяйки странные, нужно помнить об осторожности. Странные хозяйки привлекают странных гостей. Онна покачала головой.
– Они мне тоже не нравятся.
Мирайли вынула трубку изо рта ровно настолько, чтобы прорычать, обращаясь к небу:
– Кто хорошо дает, тот спасется.
– Дамы! – Мужчина в цилиндре, с напомаженными бакенбардами, взмахнул ярким носовым платком и отвесил изысканный поклон. Из-под маски, усыпанной крошками хрусталя, сверкнули глаза. Не по-хорошему сверкнули. – Весьма польщен знакомством. – И он прошествовал мимо, чуть заметно дрожа на ходу. Онна решила: пьяница.
– Безмозглый старый петух, – уголком рта прошипела Мирайли на северном языке и снова взяла в зубы трубку.

Онна кончиками пальцев поправила маску, а потом и корсаж под мышками поддернула. Как ни проси девочек затянуть проклятую тряпку посильнее, она всегда сползает. Это ее немного разозлило, и она бросила завистливый взгляд на Беллит, щеголявшую в невообразимо роскошном платье с бретельками. Бретельки, это надо же придумать! Впрочем, открытые плечи были в моде.
– Кто дает! – прошипела Джирри сквозь стиснутые зубы и, повернувшись спиной к свечам, озарявшим комнату, сбросила на минуту с лица улыбку, сменившуюся гримасой боли, крутнула бедрами и попыталась оправить липнувшую к телу юбку. – Да у меня там уже все до мяса стерли.
– Я тебе все время говорю: заливай в себя понемногу оливкового масла! – воскликнула Беллит и, схватив Джирри за запястье, вложила ей в ладонь маленький пузырек.
– Да я бы с радостью! Но ведь у меня даже времени помочиться не нашлось, с тех пор как открыли двери. Ты не говорила, что их будет столько. Даже вполовину столько!
– Двойная работа – двойной заработок. Плесни туда маслица, а потом стой и улыбайся.
По мнению Онны, двойная работа означала двойную тревогу. Этой ночью у Кардотти творилось истинное безумие. Куда хуже, чем обычно. Народу через край, и определенное ощущение, что вот-вот прольется кровь. Пронзительные безумные голоса, громкая, режущая слух похвальба и грохочущий хохот. Возможно, причиной этого были маски, в которых люди не стеснялись вести себя совсем как животные. Возможно, ужасная визгливая музыка, или темнота, в которой тут и там сияли яркие огни, или высокие ставки за игорными столами. Возможно, льющееся рекой спиртное, и чагга, и хаск, и витающая в воздухе жемчужная пыль. Возможно, бесшабашные развлечения – огонь, и клинки, и опасность. Онне все это не нравилось. Нисколечко не нравилось. И нутро внятнее, чем когда-либо, подтверждало эти впечатления.
Было очень похоже, что грядут серьезные неприятности, но что она могла поделать? Прежде всего, как всегда говорила Мирайли, не нуждайся она в деньгах, ее тут не было бы. Вот она и стояла, чувствуя себя крайне неуклюжей, пытаясь принять позу, которая казалась бы достаточно зазывной, чтобы удовлетворить Беллит, и в то же время стараясь держаться в тени и не глядя никому в глаза. Но, к сожалению, компромисс здесь был невозможен.
И когда Беллит наклонилась к ней и прошипела на ухо: «Это твой!» – она подпрыгнула.
Онна взглянула на дверь и почувствовала нутром, что дело совсем плохо. Он походил на сжатый кулак, этот ублюдок. Широченные бычьи плечи, никакой, вообще, шеи, склоненная вперед голова с коротко остриженными волосами похожа на пень, вздутые вены и сухожилия на тыльных сторонах толстых ручищ. Ручищ, которые, по их виду, предназначались для того, чтобы избивать людей. Большинство гостей должны были сдать оружие у входа, но этот носил меч у бедра и ходил в полированной кирасе, и это говорило о том, что он охраняет какого-то богача, а значит, привык совершать насилие, зная, что это ему ничем не грозит. Его маска была сделана из простого твердого металла, а ниже ее, на щеках, гуляли желваки, будто он скрипел зубами.
– Мне не нравится его вид, – пробормотала она, совсем уже готовая шмыгнуть в сторону.
– Тебе ничей вид не нравится! – яростно прошипела Беллит, сохраняя на лице неподвижную улыбку, и, схватив Онну за локоть, почти поволокла к пришельцу. – Думаешь, пекарь в восторге от того, как выглядит тесто, которое он месит? Выдои его и возвращайся за следующим!
Онна понятия не имела, почему Беллит так ненавидит ее. Она ведь старалась быть хорошей. Вот Мирайли была стервознейшей из стирийских стерв, а каждый раз выходило по ее. Все было так, как мать говорила: лучшие будут худшими. Но что поделать, если в Онне никогда не было ни капли стервозности?
– Ладно, – пробормотала она, – ладно. – И снова поддернула корсаж. – Я ведь только сказала. – И она прикрыла улыбкой свои самые дурные предчувствия и неуверенно шагнула к своей цели. К своему гостю.
Ведь нынче положено называть их гостями.

– Как вас зовут? – спросила она, неохотно повернув ключ в замке и неохотно повернувшись от двери в комнату.
– Бремер. – Удивительно, но у этого могучего рослого мужчины оказался слабенький, писклявый, совершенно девичий голос. Произнеся свое имя, он поморщился, как будто звук собственного голоса причинил ему боль. – А тебя?
Она улыбнулась, села около него на кровати и погладила его кончиком пальца по подбородку. Ей не очень-то хотелось делать это и к тому же ей казалось, что и он не очень-то хочет ее, но она чувствовала, что если будет нежной, то, возможно, он тоже не будет груб. Должно же хорошее поведение хоть как-то вознаграждаться, не так ли? Она попыталась говорить так, чтобы голос звучал мягко и в нем не угадывался страх.
– Вы можете называть меня, как вам будет угодно.
После этих слов он посмотрел на нее. Глаза под маской чуть увлажнились, возможно, от эмоций, возможно, всего лишь от выпитого. И то и другое могло оказаться опасным.
– В таком случае я буду звать тебя Фин.
Онна сглотнула. Снова развилка. Нужно что-то изображать из себя, пытаться прикинуться этой самой Фин, а то и успокаивать его. Может быть, он удовлетворится, если она хорошо вздрочит его? Или хотя бы согласится, чтобы она была сверху? При мысли о том, что эта гора мускулов навалится на нее, Онну мурашки пробирали. Все равно что оказаться заживо похороненной.
Но что если эта Фин была бросившей его любовницей, или бывшей женой, которую он застал с лучшим другом, или ненавистной единокровной сестрой, которой досталась вся любовь их матери, или кто-то еще, кому он мечтает сделать больно? Это была игра вслепую, а Онна никогда не была сильна в азартных играх. Но ведь проституция вся строится на притворстве, разве нет? Притворяешься, будто тебе нравится очередной мужик, притворяешься, будто тебе с ним хорошо, притворяешься, будто ты не здесь, а где-то в другом месте. Притворяться кем-то другим совсем не великое дело.
– Как вам будет угодно, – повторила она.
Он был пьян. Она отчетливо обоняла запах спиртного в его дыхании. И жалела, что она трезвая. Возможно, единственная трезвая во всем заведении. В коридоре прозвучал булькающий женский смешок. За окном, во внутреннем дворе, волнами взметался истерический хохот. Кошмарная музыка умолкла, что явилось определенно актом милосердия, но скрипка продолжала пилить на одной ноте, отчего нервы Онны напряглись сильнее, чем когда-либо прежде.
Она пыталась непринужденно дышать и улыбаться. Мирайли всегда повторяла: веди себя так, будто ты здесь главная, и считай, полдела сделано. И никогда не позволяй им заметить, что тебе страшно.
– Как вам будет угодно, – в третий раз мягко сказала она и погладила холодный металл кирасы тыльной стороной пальцев, продвинула руку ниже, к…
Он схватил ее за запястье; на мгновение она ощутила ужасающую силу и подумала, что прямо сейчас ее нутро вполне могло бы вывалиться наружу. Впрочем, он тут же разжал пальцы и уставился в пол.
– Ты не будешь возражать, если… если мы просто… посидим?
Он наклонился к ней, но больше не прикасался к ней руками. Только стиснул кулаки и приложил их к груди кирасы, так что металл негромко грохнул, и сжался в комок, и спиной, всей тяжестью своего могучего тела, навалился ей на колени, так что меч, торчавший у него сбоку, прижимался к ее бедру.
– Не могла бы ты обнять меня? – пропищал он тем же слабым высоким голоском.
Онна моргнула. Работа проститутки открывала адский простор для неожиданностей, но, к сожалению, приятные среди них попадались весьма редко. Она обхватила мужчину руками.
– Все, что вы пожелаете.
Они сидели молча, а за окном раздавались мужские крики, скрежетал и лязгал металл. Актеры изображают какую-то битву, думала она. Мужчины любят смотреть на бои. Совершенная глупость, но, думала она, может быть и хуже. Они ведь могли бы схватиться по-настоящему. Потом раздался звук, будто где-то били стекла. За окном скакали тени.
Она вдруг поняла, что могучие плечи ее подопечного чуть заметно дрожат. Вскинула брови. И наклонилась к нему, прижалась к нему, принялась мягко покачивать его. Точно так же, как давным-давно укачивала свою младшую сестру, когда та не могла уснуть.
– Ш-ш-ш-ш… – чуть слышно прошептала она ему на ухо. И он схватил ее за руки и засопел, всхлипывая. Все это, без сомнения, выглядело несколько диковато, но, честно говоря, Онне куда больше нравилась роль матери, нежели та, на которую она настроилась изначально. – Ш-ш-ш-ш…
Тревожно нахмурившись, она повернула голову к окну. Похоже, там началась настоящая драка. Там уже звучали не здравицы, а крики, пугающе смахивавшие на вопли гнева, боли и самого настоящего ужаса. Отдельные вспышки и переливы огня сменило постоянное мерцающее зарево, казавшееся благодаря неровному стеклу все ярче и ярче.
Клиент вскинул голову.
– Что там происходит? – буркнул он и, отодвинув женщину расслабленной рукой, поднялся и шагнул к окну. Пока он возился со шпингалетом и распахивал створку, Онну охватили самые дурные в ее жизни предчувствия. Когда же окно открылось, из него в комнату ворвались дикие, страшные звуки. Как будто прямо здесь, в доме Кардотти, происходило сражение.
– Король! – воскликнул Бремер, резко повернулся и спрыгнул с высокого подоконника, чуть не упав на Онну. В следующий миг он выхватил из ножен меч, и женщина подалась назад. – Король!
Он ринулся вперед, ткнулся в запертую дверь, выругался, поднял ногу в тяжелом сапоге, одним ударом вышиб замок и, закашлявшись, выскочил в коридор. А навстречу ему под притолоку ввалился клуб дыма, и не гнилостного дыма хаска, и не сладкого дыма чагги, а резкий, удушающий дым горящего дерева.
Что случилось? Онна медленно встала с кровати, добрела на подгибавшихся ногах к окну и выглянула наружу.
Внизу, во дворе, метались людские фигуры, в безумных сполохах пожара сверкал металл. Сухой плющ, густо увивавший стену, пылал до самой крыши. Люди кричали, дрались друг с другом, с воплями давили друг друга у запертых ворот, бились в прочную решетку. Онна видела, как мелькали клинки. Видела изуродованные, растоптанные тела.
Онна отскочила, скуля от страха, с хрипом глотая обдиравший горло воздух. Побежала к двери, подвернула щиколотку, что немудрено было сделать на ее-то высоких каблуках, и больно ударилась о косяк. И вывалилась в коридор, где и в лучшие-то времена всегда было полутемно, а сейчас и вовсе ничего не было видно из-за дыма.
Кто-то вцепился в нее, и она чуть не упала.
– Помоги! – преодолевая кашель, хрипло крикнула женщина. – Помоги!
Мирайли в перекошенной маске, из-под которой смотрели обезумевшие широко раскрытые глаза, непосильной ношей повисла на ее руке.
– Пусти, б…! – Онна ударила ее кулаком в лицо и еще раз. Визжащая женщина отлетела в ту самую дверь, из которой только что выскочила Онна. Пальцы с окровавленными костяшками ныли от боли. Видимо, близость огня заставит кого угодно сделаться стервой.
Звенело бьющееся стекло. Трещало и грохотало, обрушиваясь, горящее дерево. Сквозь удушающую мглу доносились сдавленные крики боли и ярости. Из-под двери выбивались языки пламени. Онна зажала ладонью рот и, шатаясь, сделала несколько шагов. Кто-то с громким топотом пробежал мимо и ткнул ее локтем так, что она отлетела к стене.
Она упала на колени; она кашляла, плевалась, потом ее вырвало. Дым не давал ничего увидеть. Дым не давал дышать. Кто-то кричал: «Король! Король!»
– Помогите! – каркнула Онна.
Но ее никто не слышал.

Осприя, лето 580 года 
– Как бы мне получить сюрко? – спросил Предо.
За минувшие три месяца он решил, что солдатская жизнь как раз по нему. Он пробовал много других занятий, и ни одно пока не удавалось так хорошо, как это. Он срезал кошельки в Этризани, пока его чуть не поймали, потом держал зеркало для карточного шулера в Мусселии, пока его чуть не поймали, потом стоял на стреме для банды грабителей в Этрее, пока их всех не поймали и не повесили – кроме него, потому что его особо и не искали. Но главным образом он сосал… в общем, сосал. Даже некоторое время подвизался в талинсском борделе, где было, с одной стороны, отлично, хотя, с другой стороны, там он спал под лестницей, а в конце концов ему даже пришлось подраться с одной из девочек. Девочки, как ни странно, были гораздо популярнее, что всегда казалось Предо несусветной глупостью. Ведь тот, кто хочет, чтобы его член обласкали как следует, должен бы нанимать для этой цели того, у кого есть свой собственный член и кто понимает, как с ним нужно обходиться. Всего лишь простейший здравый смысл, скажете, нет? Всегда обращайтесь к специалистам. Но Предо казалось, что большинство людей начисто лишено здравого смысла и очень много чего в этом мире перевернуто с ног на голову. Но, что поделаешь, такова жизнь. Надо лишь выбирать лучшее из того, что тебе предлагают.
Из публичного дома его вышвырнули, и, когда он взирал на мир из сточной канавы, на другой стороне улицы появился сержант-вербовщик, обещающий добрую еду и славу каждому, кто пойдет сражаться за великого герцога Орсо, и Предо решил: надо попробовать, авось что получится. И вот через три месяца он сидел возле лагерного костра на склоне холма не где-нибудь, а возле треклятой Осприи. Такого нарочно не придумаешь!
– Сюрко положены только ветеранам, – сказал Франчи, как бы невзначай поглаживая названия сражений, вышитые на его плаще золотыми и серебряными нитями вокруг концов белого креста Талина. Победы, одержанные при его участии. Чем больше вышивок у человека, тем больше уважения к нему. Предо хотел, чтобы его хоть немного уважали. Хотел чувствовать себя принадлежащим к семье. Он никогда не имел семьи. Равно как и уважения.
Скулия хлопнул его по плечу, и он чуть не разлил суп.
– Кто знает, может быть, после сражения и ты получишь сюрко.
Предо слегка передернуло. Солдатчина вполне могла стать его профессией, но он не мог не признать, что не горит стремлением познакомиться с боевой ее стороной.
– Так значит, сражение точно… будет?
– Точно. – Сержант Мазарин наклонился вперед, и в свете костра шрам, пересекавший его седую бороду, стал особенно хорошо заметен. Если кто-нибудь и знал, когда должно было случиться сражение, так это Мазарин. На его выгоревшем сюрко вышивок было больше, чем у кого-либо другого, не считая старого Волфира, а у того плащ давно развалился бы на клочки, если бы эти клочки не скрепляли названия мест, где происходили забытые уже сражения. – Герцогу больше некуда отступать. Мы загнали его прямиком в собственный город.
– А не попытается он просто отсидеться за стенами? – полюбопытствовал Предо, пытаясь не выказать слишком откровенно свои надежды.
– В таком случае мы просто уморим его голодом. И он ведь знает, что помощи ему ждать неоткуда. – Мазарин умел говорить так, что каждое его слово делалось тяжелым и твердым, как камень в стене, и те, кто его слушал, отбрасывали прочь свои сомнения. Вот и Предо осмелел. – Нет. Рогонту пришла пора драться, и он это знает. Он ведь не глупец.
Франчи фыркнул, облизнул пальцы и поправил перо на своей дурацкой шляпчонке.
– Да уж, конечно, не глупец. Просто трус.
И Скулия мрачно хмыкнул, соглашаясь с этими словами.
Но Мазарин лишь пожал плечами.
– По мне, так лучше сражаться с храбрым глупцом, нежели с умным трусом. Куда лучше.
– Но говорят, что теперь с ним Муркатто, так ведь? – Предо подался вперед и понизил голос, словно боялся, что Мясник Каприле услышит свое имя и появится из тьмы прямо перед ним с двумя мечами в обеих руках. – Она и храбра, и  умна.
Франчи и Скулия тревожно переглянулись, но Мазарин остался равнодушным, как камень.
– А еще быстра и безжалостна, как скорпион, но Муркатто всего лишь один человек, а сражения в одиночку не выигрывают. – Он казался настолько уверенным и спокойным, что его уверенность и спокойствие передались Предо. – А ведь у нас численное превосходство.
– И дело наше правое! – добавил Предо, уже малость охваченный воодушевлением.
Мазарин пожал плечами.
– Насчет этого я не уверен, но численное превосходство точно за нами.
– И сражения, парень, не такое уж плохое дело! – Скулия снова хлопнул Предо по плечу, и тот все же разлил суп, к счастью, немного. – Если, конечно, ты сражаешься на стороне победителя.
– А мы уже давно, очень давно стоим на стороне победителя, – сказал Мазарин, и остальные закивали. – Это уже входит в привычку. Покончить с Рогонтом, и дело сделано. Лиги Восьми больше не существует, и Орсо – король Стирии.
– Да будет благословенно его вечное величество, – сказал Франчи, улыбнувшись густо усыпанному звездами ночному небу.
Предо вновь встревожился. Мысль о том, что его и из армии вышибут, как из публичного дома, совершенно не нравилась ему.
– Но… Неужели Орсо после победы разгонит своих солдат?
Изрезанное морщинами и шрамами лицо Мазарина расплылось в улыбке.
– Будь Орсо готов зашвырнуть свой меч в воду, не видать бы ему того, что он достиг. Не боись, он все время будет держать нас под рукою.
Скулия одобрительно хмыкнул.
– Как сказал Вертурио, тот, кто готовится к миру, готовится к поражению.
– А кто это такой? – спросил Предо.
– Очень умный человек, – ответил Франчи.
– Как я понимаю, места хватит для всех нас. – И Мазарин наклонился и лапищей со старыми шрамами хлопнул Предо по коленке. – А если найдется место для меня, то будет место и для всех вас. Моих жену и дочь унесла чума, но Парки послали мне новую семью, и эту семью я не собираюсь терять.
– Семью… – От одной только мысли о том, что за ним кто-то будет присматривать, у Предо сделалось тепло на душе. Да еще такой суровый и надежный. За ним никто никогда не присматривал. – По-моему, у солдат хорошая жизнь. – И он с тревогой посмотрел от костра в темноту, туда, где слабо светились огни Осприи. В сторону бродов Сульвы, где им завтра предстояло сражаться. – Если, конечно, не считать сражений.
– Сражения тоже не такое уж плохое дело, – сказал Франчи.
Мазарин откинулся назад, опершись на локоть, и с усмешкой добавил:
– Пока сражаешься на стороне победителя.

– Больно, – ворчал Скулия сквозь покрасневшие зубы. – М-мать!.. До чего же больно.
– Что мне делать? – Кровь была повсюду. Руки Предо были густо покрыты кровью. Кровь, пенясь, струилась по древку арбалетного болта, сочилась из сочленений латного доспеха Скулии и растворялась в бурлящей реке. И белый талинсский крест на сюрко покраснел от крови.
– Чтоб вас всех! Что мне делать? – пронзительно взвизгнул Предо, но, даже если кто-то его и услышал, никакого ответа на последовало.
Стоял оглушительный шум. Просто адский. Каждый старался перекричать всех остальных. Все задавали вопросы, и никто не отвечал. Выли не по-человечески. Шлепали по воде, обильно обдавая брызгами других, падали, поднимались, стенали раненые, которых волочили на берег, с голубого неба без всякого предупреждения сыпались стрелы и болты. Предо видел каких-то людей, возвышавшихся над толпой. Всадники. Сверкая металлом, они рубили из седел мечами и топорами. Предо не мог понять, свои это или враги. Было очень непохоже, чтобы дела шли по плану. Было непохоже, чтобы для всего этого вообще мог существовать план.
Он стоял на коленях, и ледяная вода журчала между его ногами, а то, что оставалось над водой, насквозь промокло от брызг, которыми Предо обдавали находившиеся поблизости люди. Скулия больше не жаловался на боль. Он вообще ничего не говорил.
– Что мне делать? – прошептал Предо и почувствовал, как кто-то схватил его за плечо.
– Он мертв. – Сержант Мазарин, как всегда спокойный и непоколебимый, как скала посреди волнуемого бурей людского моря, указывал путь копьем. – Вперед! – проревел он, полуобернувшись к тем, кто находился у него за спиной. – Вперед! – и захлюпал дальше по холодной воде, увлекая Предо за собой. Хорошо было хотя бы то, что Предо узнал, где находится это самое «вперед», потому что до сего момента он понятия об этом не имел. Хрипя легкими, свистя горлом при каждом вдохе и выдохе, он брел вперед. На холме, возвышавшемся над мешаниной из дерущихся между собой людей и коней, дергалась и раскачивалась Осприя.
Что-то брызнуло ему в лицо, и он громко ахнул. Прикоснулся к щеке и уставился на дрожащую руку. Сморщившиеся от воды кончики пальцев покрывала красно-черная кровь. Лошадь дернулась, вскинула задом и лягнула человека, который, врезавшись в Предо сбоку, чуть не свалил его с ног.
Впереди, крепко сжимая в руках копье, шествовал Мазарин. Возле Предо упала лошадь, сбросив наездника в реку, и он подался назад. Поднялся и опустился топор. Лязгал металл. Кричали люди. Предо отбросил с глаз мокрые волосы и удивленно заморгал. Он увидел перед собою в реке пригнувшуюся женщину. Женщину в сверкающих латах, с прилипшими к бледному лицу темными волосами.
Это могла быть только она. Муркатто. Мясник Каприле. Он представлял ее куда крупнее, но какая еще женщина могла здесь оказаться?
Она ударила кого-то булавой, промахнулась и качнулась следом за своим оружием. Ее противником оказался Франчи; он толкнул ее щитом, заставил утратить равновесие и поднял меч. Но едва он шагнул к ней, как сзади к нему самому тоже кто-то шагнул. Мощный, голый до пояса верзила. Возможно, северянин, весь, с головы до пят, залитый кровью, как один из тех пьянеющих от крови безумцев, о которых любят рассказывать в легендах. Франчи ударить мечом не успел, и топор северянина со свистом рассек воздух, а вместе с ним и плечо, развалив его, как мясник развалил бы говяжью тушу.
Франчи испустил ужасающий вопль; кровь из его разрубленного плеча брызнула прямо в лицо женщине. Она отшатнулась, ослепленная, выплюнула кровь, попавшую в рот, и тут на нее, рыча от ярости, налетел Мазарин. Его копье громко лязгнуло о нагрудник кирасы, и женщина с криком упала в воду.
Предо кинулся на помощь сержанту, но зацепился башмаком за что-то на дне, тоже упал, а когда вскочил, ему пришлось откашливаться от попавшей в горло воды. Упавшее боевое знамя. Белый крест на черном фоне.
Он поднял голову и увидел, что Муркатто с трудом поднялась на колени, а Мазарин снова замахнулся на нее копьем. Она извернулась, сверкнул металл, ее нож глубоко вонзился в ногу сержанта, и он качнулся вперед, выпучив глаза от неожиданной боли.
– Нет… – прошептал Предо, выпутавшись из тряпки, связавшей ему ноги, но было уже поздно.
Он видел, как оскаленные зубы женщины сверкнули сквозь спутанные окровавленные волосы, когда она взметнулась из воды и вместе с нею взметнулась в сияющих брызгах ее булава. Как булава с хрустом врезалась в челюсть Мазарина, взметнув фонтан крови и зубов, и отбросила его назад.
Зарычав, женщина вновь вскинула булаву, ударила его в горло, опрокинула навзничь в воду, сама ринулась на него, и они покатились по отмели, шипя и размахивая руками и ногами в воде и под водой.
Предо в оцепенении смотрел вокруг, с трудом удерживая меч в расслабленной руке, почти готовый к тому, что вот-вот кто-то бросится на него, пылая жаждой убийства, но, похоже, бой внезапно прекратился. Люди стояли и смотрели вокруг точно так же, как и он сам. Опускались в воду, зажимали раны. Куда-то растерянно брели. И наконец, один из всадников, оказавшихся поблизости, встал во весь рост в стременах, сорвал с головы шлем и заорал:
– Победа!
Сержант Мазарин лежал на камне, разбросав руки в стороны. Он был мертв. Все они были мертвы. Сражения тоже не такое уж плохое дело. Если сражаешься на стороне победителя.
Крик подхватили другие, потом еще и еще. Понятно, осприйцы. Предо, не отрываясь, смотрел на женщину. Она, шатаясь, сделала шаг вперед и обвисла в объятиях полуголого чудовища; ее булава, все еще липкая от крови сержанта Мазарина, свисала вдоль его голой спины.
Они застыли в объятии крайней усталости не более чем в трех шагах от него, а Предо был проворен. Он вполне мог прыгнуть вперед и разрубить ей затылок своим мечом, мог прямо сейчас положить конец гнусной жизни Змеи Талинса.
Но в это самое мгновение северянин посмотрел прямо на него, и Предо почувствовал, как на него обрушилась неподъемная тяжесть леденящего страха. На перемазанном кровью лице верзилы красовался громадный шрам, в середине которого, на месте глаза, взирал яркий шар мертвого металла, вспыхнувший влажным блеском, когда сквозь облака прорвалось солнце.
В это самое мгновение Предо решил, что не предназначен для военной службы. Он сглотнул и замахал мечом над головой.
– Победа! – кричал он вместе со всеми остальными.
Как-никак в этом хаосе никто не разобрался бы, из Талинса он или из Осприи. Всего лишь один парень в кожаной безрукавке, такой же, как множество других. Всего лишь один из счастливчиков, оставшихся в живых.
– Победа! – снова крикнул он срывающимся голосом, а сам, пытаясь сделать вид, что слезы, бегущие по его щекам, – от счастья, то и дело поглядывал вниз, на валявшийся на камнях изуродованный труп сержанта Мазарина, отороченный пенной бахромой бегущей воды.
Такова, значит, жизнь? Надо лишь выбирать лучшее из того, что тебе предлагают.
Похоже, ему очень повезло, что он не успел раздобыть себе сюрко.

Храбрость отчаяния

Ближняя страна, лето 584 года 

Шай ударила лошадь пятками в бока, у той подкосились передние ноги, и, не успев осознать, что случилось, и попрощаться, Шай горестно рассталась с седлом.
Для оценки ситуации ей выделили те мгновения, которые занял короткий полет. На первый взгляд ситуация казалась не слишком хорошей, а более обстоятельно подумать не позволила стремительно мчавшаяся навстречу земля. Шай постаралась, насколько смогла, сжаться в комочек и перекатиться – точно так же, как пыталась поступать почти при каждой из постигавших ее неудач, – но земля ловко заставила ее распрямить туловище, растрепала как следует и забросила прямо в высушенный солнцем куст.
Пыль быстро оседала.
Шай смогла улучить момент лишь на то, чтобы перевести дух. Потом еще один, когда мир перестал катиться вокруг нее, чтобы простонать. Потом третий, чтобы осторожно пошевелить рукой и ногой, ожидая того тошнотворного приступа боли, который означает, что у нее что-то сломано и та жалкая тень жизни, которой она обладает, скоро пропадет в сумраке. Она только приветствовала бы такой поворот событий, поскольку он означал бы, что она сможет вытянуться на земле и не бежать больше никуда. Но боль не приходила. По крайней мере, не выходила за обычные рамки. Пусть тень ее жизни и впрямь была жалкой, но все же последнего суда ей еще предстояло дожидаться.
Исцарапанная, разбитая, вывалянная в пыли, Шай поднялась, выплевывая набившийся в рот песок. За последние несколько месяцев песок оказывался у нее во рту довольно часто, а мрачное предчувствие говорило, что это не последний раз. Лошадь лежала в нескольких шагах от Шай; покрытый пеной бок судорожно вздымался и опадал, передние ноги были черны от крови. Стрела Неари угодила лошади в плечо не настолько глубоко, чтобы убить или даже сразу сбавить ход, но все же обеспечила сильное кровотечение. Которое в ходе длительной скачки убило животное так же верно, как это сделала бы стрела, попавшая точно в сердце.
Когда-то Шай привязывалась к лошадям. Когда-то она вообще ко всем животным проявляла необыкновенную мягкость, хоть и тогда у нее очень трудно складывались отношения с людьми. Но то время давно миновало. Ни в теле, ни в душе Шай уже не осталось никакой мягкости. Поэтому она бросила своего скакуна на последнем кровавом издыхании, без утешения в виде хозяйской руки и побежала в сторону города. Поначалу ее пошатывало, но она очень быстро втянулась. Что-что, а бегать она навострилась так, что лучше некуда.
Слово «город» было, пожалуй, слишком громким. Оно относилось к шести зданиям, два или три из которых можно было назвать зданиями только в особо великодушном настроении. Все они – из плохо отесанных бревен, без единого прямого угла, выгоревшие на солнце, промытые дождями и запорошенные пылью – сгрудились вокруг утоптанной немощеной площади и рассыпающегося колодца.
Самое большое здание походило на таверну, или бордель, или факторию, а вероятнее всего, совмещало все три качества. Видавшая лучшие времена вывеска все еще цеплялась за доски над дверью, но ветер стер надпись, оставив на выгоревшей ряднине лишь несколько бледных полос. И теперь вывеска словно говорила: «Нигде, ничего». Шай взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и старые доски громко скрипели под ее босыми ногами, а в голове клокотали мысли о том, кем ей следует прикинуться, когда она окажется внутри, какой ложью какие истины нужно будет приправить при самом вероятном развитии обстоятельств.
«За мною гонятся!»  Остановиться в дверях, жадно глотая воздух открытым ртом и стараться выглядеть совершенно отчаявшейся – для этого хоть сейчас, хоть в любой день из последних двенадцати месяцев ей не понадобится никаких усилий.
«Три негодяя!  – А потом, если никто не узнает ее по описаниям в листовках о розыске и аресте, то: – Они пытались меня ограбить!»  Чистая правда. Факт. А вот уточнять, что она сама хороша – ограбила новый банк в Хомменау в обществе как раз этих трех достойных личностей и еще нескольких человек, которых власти успели поймать и повесить, – она не будет.
«Они убили моего брата! Они пьяны от крови!»  Ее брат находился в полной безопасности дома, куда, к великому ее сожалению, она не могла попасть, а если ее преследователи и были пьяны, то, вероятнее всего, от какого-нибудь дешевого пойла, какое привыкли употреблять, но она прокричала бы все это и сопроводила бы этаким музыкальным горловым не то всхлипыванием, не то трелью. Шай умела издавать эти звуки весьма впечатляюще – наловчилась! – и услышать их в ее исполнении в общем-то стоило. Она вообразила посетителей, вскакивающих с мест, чтобы помочь попавшей в беду женщине. «Они застрелили мою лошадь!»  Впрочем, ей пришлось признаться себе, что не стоило слишком уж полагаться на особую галантность людей, способных жить в этих краях, но, может быть, судьба на этот раз расщедрится на хорошую карту для нее.
Там увидим.
Она распахнула дверь таверны, открыла рот, чтобы выдать заготовленную басню, и застыла как вкопанная.
Там было пусто.
Там не было не только никого, но и ничего, и, уж конечно, не было никакого выигрышного расклада. Голый зал без какой-либо мебели. Узкая лестница и тянущаяся вдоль левой стены галерея, с которой смотрели пустые дверные проемы. Восходящее солнце заглядывало в бесчисленные щели рассохшихся досок, наполняя помещение множеством тонких лучей. Ничего и никого, только ящерица, поспешившая спрятаться в тень – теней тут вполне хватало – и небывалый урожай пыли, окрасившей сединой все плоскости и медленно расплывавшейся по всем углам. Шай остановилась, моргнула пару раз, а потом попятилась, спустилась с рахитичного крыльца и перебралась в следующее здание. Стоило ей толкнуть дверь, как проржавевшие петли сломались и створка рухнула.
В этом доме не было даже крыши. Не было даже пола. Только голые стропила, над которыми висело равнодушное розоватое небо, и голые балки, под которыми лишь замусоренная земля, столь же бесплодная, как и те земли, что раскинулись на много миль вокруг.
Теперь-то, вновь выйдя на улицу и посмотрев вокруг глазами, не замутненными надеждой, она разглядела все. В окнах ни стекол, ни даже вощеной бумаги. И в рассыпающийся колодец не спускалась веревка. Ни одного животного в поле зрения, не считая ее собственной мертвой лошади, наличие которой только подтверждало открывшуюся истину.
Этот город давным-давно превратился в высушенный солнцем труп.
Шай стояла посреди этого позабытого всеми места, приподнявшись на носки, как будто намеревалась немедленно убежать куда-нибудь, но не знала, куда направиться, обхватив самое себя одной рукой и бесцельно подергивая и перебирая пальцами другой, покусывая губу и быстро, с присвистом, втягивая и выпуская воздух через узкую щель между передними зубами.
Даже по меркам последнего времени положение у нее было такое, что хуже некуда. Но если за несколько последних месяцев она и научилась чему-нибудь, так это тому, что, как бы плохо ни шли дела, они вполне могут ухудшиться. Оглянувшись туда, откуда она приехала, Шай увидела пыль. Три небольших серых облачка, клубившихся над серой землей.
– Проклятие! – прошептала она и покрепче прикусила губу. Вынула из-за пояса нож, годившийся только для еды, и вытерла кусочек металла о свою грязную рубашку, как будто чистота лезвия могла каким-то образом уравнять шансы. Шай не раз говорили, что она наделена богатым воображением, но даже если это было правдой, вряд ли ей удалось бы представить себе более жалкое оружие. Не будь она готова разрыдаться, то наверное, рассмеялась бы. И еще она подумала о том, что за несколько последних месяцев она слишком уж много времени находилась в том состоянии, что вот-вот и разрыдаешься.
Как же она дошла до жизни такой?
Такой вопрос могла бы задавать девушка, брошенная неверным возлюбленным, а не преступница, имевшая при себе четыре тысячи марок, однако же вопрос остается вопросом, даже если его не произносишь вслух.
Сорвиголова. Она обрела немалый опыт по части безрассудства, а вот все остальное так и осталось для нее тайной. Увы, горькая правда заключалась в том, что она прекрасно знала, как дошла до такой жизни – обычным путем. Одно несчастье следует за другим, так что остается лишь метаться, как мотыльку в лампе. Точно так же за первым обычным вопросом сразу следует второй.
Дальше-то что делать, ядрен-ть?
Она втянула живот – за последние дни у нее там и не осталось ничего такого, что можно было бы втянуть, – ухватилась за шнурок и извлекла сумку: лежавшие в ней монеты звякали с тем особенным звуком, который издают только деньги. Две тысячи марок серебром, может, чуть больше или чуть меньше. Люди думают, что денег в банке намного больше – вкладчикам ведь говорят, что, дескать, пятьдесят тысяч найдется в любую секунду, – но оказывается, что банки заслуживают доверия ничуть не больше, чем бандиты.
Она запустила руку в сумку, вынула горсть монет и швырнула поперек улицы, оставив их блестеть в пыли. Она сделала это точно так же, как совершала большинство своих поступков в эти дни – не сознавая толком зачем. Возможно, она ценила свою жизнь куда дороже этих двух тысяч марок, невзирая даже на то, что никто другой так не считал. Возможно, она надеялась, что они подберут серебро и отвяжутся от нее, хотя что она стала бы делать, если бы ее оставили одну в этом городе-трупе – без лошади, без еды, без оружия, – она пока не могла придумать. В общем, она пока не выработала безупречного плана или хотя бы такого, чтобы не развалился по швам при первом столкновении с действительностью. С надежностью планирования у нее всегда были трудности.
Она швыряла серебро, как разбрасывала зерно на ферме своей матери, которая осталась за много миль, несколько лет и дюжину насильственных смертей отсюда. Кто бы подумал, что она будет скучать по тому месту? Скучать по нищенскому дому, перекошенному амбару и заборам, которые нужно было непрерывно чинить. По упрямой корове, которая никогда не давала молока, и упрямому колодцу, который никогда не давал воды, и упрямой почве, на которой хорошо росли только сорняки. По упрямым младшей сестре и брату. И даже по здоровенному, рябому безмозглому Лэмбу. Чего только Шай не отдала бы сейчас, чтобы снова услышать пронзительный голос бранящей ее матери. Она громко фыркнула и, почувствовав, что в носу захлюпало, а в глазах возникло дурацкое жжение, вытерла их тыльной стороной потрепанной манжеты. Сейчас не время для сентиментальных воспоминаний. Под пыльными хвостами уже можно было разглядеть три темных пятна – всадников. Она отшвырнула пустую сумку, подбежала к таверне и…
– Ох! – Она перепрыгнула через порог и первым делом распорола подошву босой ноги о торчавшую над половицей шляпку гвоздя. Нет, что ни говори, а мир – подлая сволочь. Даже если у тебя уже есть большие неприятности, из-за которых можно и головы лишиться, он не упускает шанса подсуропить еще гнусных мелочей, например, зацепить за палец ноги. Как жаль, что у нее не было возможности захватить башмаки. Хотя бы для того, чтобы сохранить капельку достоинства. Но она располагала лишь тем, что имела с собой, и ни башмаков, ни достоинства в перечне ее имущества не имелось, и даже сотня горячих пожеланий не стоили одного мелкого факта – Лэмб занудствовал об этом всякий раз, когда она принималась проклинать его, и свою мать, и долю, выпавшую ей в жизни, и клялась, что утром уйдет из дома.
Шай вспомнила себя в то время и горько пожалела, что не может набить морду той, давней себе. Но она сможет набить себе морду, когда выберется из этой передряги.
Впрочем, по ее морде много у кого чесались кулаки.
Немного прихрамывая и много ругаясь, она взбежала по лестнице. Оглянувшись сверху, она увидела, что на каждой ступеньке алеет кровавый след ее поврежденного пальца. От сознания того, что этот блестящий след ведет прямиком к ее ноге, ей сделалось было совсем тошно, и тут сквозь панику пробилось что-то, мало-мальски смахивавшее на идею.
Она прошла по балкону, стараясь посильнее наступать кровоточащей ногой на половицы, и свернула в пустую угловую комнату. Там она подняла ногу, стиснула ее, для верности, рукой, чтобы остановить кровь, пропрыгала назад тем же путем, каким пришла, шмыгнула в самую первую дверь, ту, что возле лестницы, и съежилась в тени.
Жалкие попытки, что и говорить. Столь же жалкие, как ее босые ноги, и ее столовый нож, и ее добыча в две тысячи марок, и ее великая мечта о возвращении домой, в ту поганую дыру, откуда она так страстно мечтала убежать прочь. Как бы ни были глупы три этих подонка, шансов на то, что они клюнут на ее уловки, очень мало. Но что еще ей оставалось?
Тому, кто проигрался почти дочиста, остается лишь делать рискованные ставки.
Единственной ее компанией было собственное дыхание, отзывающееся эхом в пустоте, с трудом выходящее из груди и входящее в легкие неровными рывками, почти до боли обдирая горло. Дыхание человека, испуганного настолько, что впору обгадиться, и с совершенной пустотой в голове. Она попросту не видела никакого выхода из положения, в котором очутилась. Когда-нибудь она вернется на ту ферму, каждое утро, проснувшись живой, будет вскакивать с кровати и танцевать, и будет целовать мать за каждое проклятие, и никогда не будет срываться на сестру или дразнить Лэмба за трусость. Она поклялась в этом и тут же посетовала, что она не из тех, кто держит обещания.
Она услышала конский топот, поползла к одному из окон, откуда была видна часть улицы, и выглянула наружу с такой осторожностью, будто всматривалась в ведро, полное скорпионов.
Вот и они.
Неари был облачен в то же грязное старое одеяло, прихваченное на поясе бечевкой, его сальные волосы торчали во все стороны, в одной руке поводья, а в другой лук, из которого он подстрелил лошадь Шай, лезвие тяжелого топора, подвешенного к поясу, отполировано настолько же тщательно, насколько грязен и гадок был он сам. Додд в нахлобученной на самые глаза поношенной шляпе сидел в седле сгорбившись; впрочем, рядом с братом он всегда старался сжаться в комок, словно щенок, поминутно ожидающий удара. Жалко, что Шай не отвесила вероломному глупцу оплеуху еще тогда. Оплеуху – для начала. И, наконец, сидевший выпрямившись, будто лорд какой-то, Джег в длинном красном пальто, полы которого, отороченные грязной бахромой, покрывали круп его могучей лошади, смотревший на дома с голодной ухмылкой на лице; на голове у него торчал цилиндр, который, по его мнению, придавал ему важный вид, хотя и был слегка перекошен, как печная труба, торчащая из обгорелых развалин фермы.
Додд первым заметил монеты, разбросанные по земле вокруг колодца и поблескивавшие на солнце.
– Она бросила деньги.
– Похоже на то, – отозвался Джег. Голос его был настолько же суров, насколько мягок у его брата.
Она смотрела, как они спешивались и привязывали лошадей. Без всякой спешки. Как будто они отряхивались от пыли после прогулки верхом и с нетерпением ждали приятного вечера в культурном обществе. Им было совершенно незачем спешить. Они знали, что она здесь, знали, что она никуда отсюда не денется, знали, что никто ей не поможет, и она тоже все это знала.
– Подонки! – прошептала Шай, проклиная тот день, когда она связалась с ними. Но ведь с кем-то так или иначе приходится связываться, верно? И выбирать можно только из того, что имеется под рукою.
Джег потянулся всем телом, не торопясь втянул носом сопли, с удовольствием харкнул в пыль и вытащил из ножен свою саблю. Ту самую кривую шашку с хитрожопой плетеной гардой; он очень гордился ею и говорил, что получил ее, победив на дуэли офицера Союза, но Шай знала наверняка, что он украл ее, как и большую часть всего, что у него когда-либо имелось. Как же она потешалась над этой дурацкой саблей! Но теперь с удовольствием ощутила бы ее рукоятку в своем кулаке, а он пусть обходился бы ее кухонным ножом.
– Дым! – взревел Джег, и Шай вздрогнула. Она понятия не имела о том, кто придумал для нее такое прозвище. Какой-то остряк напечатал его на листовке о розыске преступницы, и с тех пор все кто ни попадя называют Шай именно так. Может быть, из-за обычая исчезать, как дым. Хотя, возможно, из-за других ее обычаев: вонять, как дым, забивать людские глотки и летать с ветром.
– Дым, иди сюда! – Голос Джега отдавался от фасадов мертвых зданий, и Шай попятилась немного дальше в темноту. – Выйди сама, и мы тебя не очень сильно покалечим!
Ну да, взять деньги и уйти они не согласны. Они хотят сдать ее и получить награду. Она просунула кончик языка в щель между зубами и слегка прикусила его. Пидоры. Есть же такие люди, которым только палец дай, так всю руку откусят, по самое плечо.
– Надо пойти и изловить ее, – нарушил наступившую тишину голос Неари.
– Да, – ответил Джег.
– Я говорю, что надо нам пойти и изловить ее.
– И ты тогда штаны насквозь проссышь от радости, да?
– Я сказал, что нам надо изловить ее.
– Так перестань говорить об этом, а иди и излови.
Заискивающий голос Додда.
– Послушайте, ведь деньги здесь. Может, просто подберем их и поедем дальше? Зачем нам…
– Неужто мы с тобой и впрямь выскочили из одной дыры? – ядовито бросил Джег. – Тупее тебя на свете не найти.
– Тупее тебя на свете не найти, – сказал Неари.
– Ты, может, думаешь, что я брошу четыре тысячи марок воронам? – продолжал Джег. – Давай-ка, Додд, подбери их, а мы заломаем кобылу.
– И где, по-твоему, ее искать? – спросил Неари.
– Я всегда думал, что это ты у нас великий следопыт.
– Так это в глуши, но мы-то сейчас не в глуши.
Джег вскинул бровь и обвел взглядом пустые лачуги.
– Вряд ли все это можно назвать центром цивилизации. Или ты не согласен?
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, пыль взметалась у них из-под ног и снова оседала наземь.
– Она где-то здесь, – сказал Неари.
– Неужели? Очень удачно получилось, что я прихватил с собой самые острые глаза, какие только есть к западу от гор, так что сумел заметить в десяти шагах отсюда ее дохлую клячу. Да, она где-то здесь.
– И где, по-твоему? – спросил Неари.
– А ты куда забрался бы?
Неари обвел взглядом здания, и Шай едва успела убрать голову перед тем, как его прищуренные глаза добрались до таверны.
– Я, пожалуй, сюда, но я ведь не она.
– Да уж, ты ни хера не она. Знаешь, что я тебе скажу? У тебя сиськи больше, а мозгов меньше. Был бы ты ею, мне сейчас ни хера не понадобилось бы искать ее, верно?
Снова пауза, снова порыв ветра взметнул пыль.
– Пожалуй, что нет, – сказал Неари.
Джег снял цилиндр, расчесал сырые от пота волосы ногтями и снова надел шляпу набекрень.
– Так что загляни туда, а я посмотрю в доме рядом, только не убивай эту суку, ладно? За мертвую заплатят вдвое меньше.
Шай снова спряталась в тень; пот, выступивший под рубашкой, щекотал кожу. Попасться в этой никчемной поганой дыре… Попасться этим никчемным поганым ублюдкам… Босиком. Она этого не заслужила. Ей хотелось всего-навсего стать кем-то таким, о ком будут говорить. Не остаться ничтожеством, о котором напрочь забудут в день смерти. Теперь-то она понимала, что от недостатка острых ощущений до их тошнотворного переизбытка даже не шаг, а самое большее, полшага. Но это открытие, как и большинство ее недозрелых озарений, пришло на год позже, чем нужно.
Услышав, как под ногами Неари заскрипели половицы в большом зале – а может, когда лязгнул его огромный топор, – Шай бесшумно выдохнула в щель между передними зубами. Она тряслась всем телом. Она внезапно почувствовала такую слабость, что едва-едва удерживала нож в руке, а уж о том, чтобы размахнуться и ударить им, и речи быть не могло. Возможно, пришло время сдаться. Бросить нож за дверь, на пол, и сказать: «Успокойтесь! Я выхожу! Ваша взяла!» Улыбаться, кланяться и благодарить их за предательство и душевную доброту, пока они будут молотить ее кулаками, или хлестать плетьми, или ломать ей ноги, или делать что-то еще, что взбредет в их тупые башки, пока они будут добираться до места, где ее повесят.
Она знала свою роль в предстоящем зрелище, и та ей совершенно не нравилась. Стоять связанной, пока чиновник будет зачитывать твое имя и список твоих преступлений, надеяться, что тебя помилуют, надеяться до тех пор, пока не затянут петлю на шее, рыдая, умолять о пощаде или сыпать проклятиями, и все это совершенно впустую. Брыкать ногами воздух, вывалить язык, а потом еще и обгадиться на потеху отребью, ничуть не лучше тебя самой. Она вообразила Джега и Неари, стоящих в первом ряду улюлюкающей толпы и глядящих, как она исполняет воровской танец на конце веревки. Вероятно, разряженных еще смешнее, в новое тряпье, которое они купят на полученную за нее награду.
– Х… им!  – беззвучно проговорила она в темноте и оскалилась, услышав, как Неари поставил ногу на первую ступеньку.
Шай была целиком сплетена из противоречий – такая вот она была. Еще когда она была совсем крохой, от горшка два пальца, если кто-то говорил ей, как пойдут дела, она начинала думать, как бы устроить, чтобы случилось наоборот. Мать всегда говорила, что она упрямее мула, и винила в этом ее духолюдскую кровь. «Это все твоя проклятущая духолюдская кровь!» – как будто Шай родилась на четверть дикаркой по собственной воле, а не из-за дури матери, затащившей к себе в постель полукровку-духолюда, который оказался (и в этом не было ничего удивительного) никчемным пропойцей.
Нет, Шай будет бороться. Она наверняка проиграет, но проиграет в бою. Она заставит тех подонков убить ее и хотя бы лишит их половины награды. Трудно рассчитывать на то, что подобные мысли придадут руке твердости, но, как ни странно, придали. Ножичек все еще дрожал, но теперь оттого, что она изо всей силы стискивала рукоять.
Для человека, считавшего себя великим следопытом, Неари двигался очень уж шумно. Шай слышала, как у него свистит в носу, когда он остановился, поднявшись по лестнице, совсем близко, так близко, что, если бы не дощатая стена, можно было бы достать до него рукой.
Когда он сделал следующий шаг, доски громко застонали, а Шай напряглась, и каждый ее волосок, казалось, дергался. Потом она увидела его – не бросающимся на нее сквозь пустой дверной проем с топором в кулаке и жаждой убийства в глазах, а крадущимся по галерее туда, куда вели кровавые отпечатки ноги, и его натянутый лук смотрел точно в этом неверном направлении.
Шай доподлинно знала, что, если тебе предлагают подарок, надо хватать его обеими руками, а не ломать заранее голову о том, как выразить благодарность. Оскалив зубы, она кинулась на спину Неари, в ее горле клокотало негромкое рычание. Его голова резко повернулась, блеснули белки глаз, следом повернулся лук и точно так же блеснуло острие стрелы, направленной прямо в то место, которое Шай только что покинула.
Она присела, обхватила его за колени, толкнула плечом в бедро так, что он охнул, вцепилась одной рукой в запястье другой и, задохнувшись от запаха лошади и вони застарелого пота, приподняла задницу Неари. Щелкнула тетива, но Шай уже выпрямлялась, надрываясь, с рычанием, с криком и, хотя Неари был здоровенным и тяжеленным мужиком, она подняла его над перилами так же уверенно, как поднимала мешки с зерном на материнской ферме.
Он на мгновение повис в воздухе, раззявив рот и выпучив глаза от ужаса и изумления, а потом с хриплым возгласом полетел вниз и грохнулся на дощатый пол.
Шай застыла, моргая, не в силах поверить в происшедшее. Кожа на голове горела огнем, и она приложила к этому месту пальцы, почти всерьез ожидая, что дотронется до торчащей прямо из мозгов стрелы, но повернувшись, увидела, что та торчит в стене за ее спиной – это, с ее точки зрения, было куда лучше. И все же кровь склеила волосы и щекотно стекала на лоб. Возможно, она оцарапалась о накладку лука. Добраться бы до лука, и у нее появился бы шанс. Она сделала шаг к лестнице и застыла как вкопанная. В дверном проеме стоял Джег, и его оружие – длинная кривая сабля – чернело на фоне залитой ярким солнечным светом улицы.
– Дым! – заорал он, и она, как кролик, помчалась по галерее вдоль цепочки своих же собственных кровавых следов, направляясь в никуда и слыша, как тяжелые башмаки Джега громыхают по лестнице. Она с разгону распахнула плечом дверь в конце галереи и выскочила на свет, на такой же балкон, проходивший позади здания. Вскочила босыми ногами на низкие перила – лучше просто следовать своему духу противоречия и надеяться, что он выведет-таки ее куда нужно, чем останавливаться для размышлений, – и прыгнула. Перебросила свое тело на ветхий балкончик дома, находившегося на противоположной стороне узкого переулка, размахивая при этом руками и ногами так, будто рассчитывала улететь еще дальше.
Она навалилась на перила грудью, перевалилась на балкон, застонала, ухватилась за доску, напряглась, пытаясь встать, услышала какой-то треск…
Застонали, ломаясь, доски, и все сооружение, источенное дождями, ветрами и солнцем, оторвалось от стены.
И снова для оценки ситуации Шай располагала лишь временем падения. И снова на первый взгляд ситуация показалась не слишком хорошей. Она только-только успела взвыть, как земля, старый недруг, догнала ее – как земля всегда поступала, поступает и будет поступать, – подсекла ей левую ногу и стукнула в бок, так что дух захватило.
Шай закашлялась, потом застонала, потом выплюнула набившийся в рот песок. Совсем недавно, ранним утром, она верно угадала, что это снова случится с нею, но это мало утешало. Она увидела, что Джег стоит на том балконе, с которого она прыгала. А он сдвинул свою шляпу на затылок, захихикал и нырнул в дом.
В кулаке Шай все еще сжимала обломок насквозь прогнившей деревяшки. Малость схоже с ее надеждами. Она отшвырнула его и перевернулась, снова ожидая сильной боли, которая скажет ей, что все кончено. И снова боли не было. Она могла двигаться. Она пошевелила ногами и предположила, что, наверно, сможет встать. Но решила, что это лучше будет оставить на потом. Было довольно-таки вероятно, что встать ей удастся только один раз.
Она выбралась из нагромождения сломанных досок к стене – ее тень дотянулась прямо до дверного проема – и застонала, как от боли, услышав внутри тяжелые шаги Джега. Застонала и принялась отползать на заднице и локтях, таща за собой выпрямленную ногу, спрятав за запястьем правой руки лезвие своего ножика, а левой сгребая в горсть комковатую землю.
– И куда это ты собралась? – Джег пригнулся под низкой притолокой и вышел в переулок. Он и так был крупным мужчиной, а сейчас казался настоящим великаном. На полголовы выше, чем Шай, даже когда она стояла, и, пожалуй, вдвое тяжелее, чем она, даже если бы ей удалось поесть. Он шествовал вальяжной, как ему казалось, походкой, подсунув язык под выпяченную нижнюю губу, небрежно помахивая тяжелым мечом и от души наслаждаясь своим успехом.
– Сумела обдурить Неари, да? – Он еще немного сдвинул шляпу, показав кусочек незагорелой полосы на лбу. – Ты сильнее, чем кажешься. Хотя пацан настолько туп, что мог бы свалиться и сам по себе. Но со мной-то ты таких штук не сыграешь.
Это еще как знать, вот только вместо нее будет говорить ее нож. Даже маленький ножичек может оказаться очень убедительной железякой, если ткнуть им куда следует. Она еще немного попятилась, поднимая пыль, делая все так, будто прилагает невероятные усилия, чтобы встать, потом все-таки встала, громко заскулила и скособочилась, чтобы не опираться на левую ногу. Чтобы показать, что она ужасно расшиблась, ей почти не требовалось притворяться. Она чувствовала, как кровь стекала с волос и щекотала лоб. Джег вышел из тени; низкое солнце светило прямо ему в лицо, заставляя щуриться. Как раз этого она и хотела.
– А я, между прочим, отлично помню день, когда ты впервые попалась мне на глаза, – продолжал он, упиваясь звуками собственного козлетона. – Подваливает ко мне Додд, весь из себя заполошный такой, и говорит, что встретил Дым, ту самую убийцу, чьи портреты расклеены по всей округе Ростода и за поимку которой назначено четыре тысячи марок. И чего только о тебе не говорили! – Он громко ухнул, и она отползла еще немного назад, пошевелив при этом левой ногой и убедившись, что, когда придет время действовать, она не подведет. – Такое говорили, что впору было ожидать, что встретишь демона с двумя мечами. И представь себе, как я был, на хер, разочарован , когда увидел всего лишь перепуганную девчонку с щелястыми зубами, от которой гнусно воняло мочой. – Как будто от самого Джега пахло летними лугами. Он сделал еще шаг вперед и протянул ручищу. – Так что не брыкайся. Живая ты мне куда полезней. Я совершенно…
Левой рукой она швырнула землю ему в лицо, а правой с силой оттолкнулась и вскочила на ноги. Пыль запорошила глаза Джега, он запрокинул голову и зарычал, махнул саблей вслепую, когда Шай, низко пригнувшись, кинулась к нему, но клинок просвистел у нее над головой так близко, что даже волосы пошевелились от ветра, а его самого сила замаха развернула боком. Шай схватила левой рукой взметнувшуюся фалду его пальто, а правой вонзила свой столовый ножик в плечо руки, державшей оружие.
Он сдавленно охнул, а она выдернула нож из раны и ударила еще раз, распоров рукав пальто, находившуюся в нем руку и чуть не вонзив лезвие в собственную ногу. Она уже замахивалась в третий раз, когда его кулак угодил ей в угол рта; земля под босыми ногами пошатнулась, Шай ухватилась за угол дома и на мгновение повисла на нем, пытаясь погасить ослепительный свет, вспыхнувший под ее черепом. Она видела Джега в одном-двух шагах от нее – оскалив зубы, облепленные вспененной слюной, он пытался переложить саблю из бессильно повисшей правой руки в левую, но его пальцы запутались в затейливом плетении бронзовой гарды.
Шай обладала способностью при очень быстром развитии событий просто действовать, не думая ни о пощаде, ни о том, чем дело кончится – ни о чем вообще. Именно благодаря этому качеству она и выживала во всем этом дерьме. В которое угодила, опять же, благодаря этому самому качеству. Мало какие достоинства не превращаются в твои недостатки, особенно если они проходят через всю твою жизнь, а она была вдобавок наделена еще и проклятием много думать о том, что натворила, когда все уже кончено, впрочем, это уже совсем другая история. Если Джег сумеет перехватить меч в здоровую руку, ей конец, тут гадать не нужно, и поэтому, не дожидаясь, пока улица перестанет вращаться перед глазами, она снова кинулась на него. Он попытался высвободить руку, но ей удалось перехватить его кисть скрюченными пальцами левой руки и, прижавшись к нему – только так она и могла держаться на ногах, – правой рукой яростно тыкать его ножом в живот, в ребра, снова в ребра; Шай рычала, и он взревывал с каждым ударом ножа, и скользкая рукоять норовила вырваться из ее до боли стиснутых пальцев.
Когда она в очередной раз ударила его, он схватил ее за рубашку – ветхие нитки затрещали, и рукав наполовину оторвался – и попытался оттолкнуть, но сил у него уже не осталось, и она лишь отступила на шаг. Ее голова совершенно прояснилась, и она устояла на ногах, а вот Джег споткнулся и упал на одно колено. Она стиснула нож обеими руками, высоко подняла его и вонзила прямо в эту дурацкую шляпу, сплющив ее в блин и загнав лезвие по самую рукоятку в темя Джега.
Потом она подалась назад, ожидая, что ее противник упадет ничком. Он же внезапно выпрямился, как верблюд, которого она когда-то видела на ярмарке; тулья сплюснутой шляпы сползла ему на глаза и уперлась в переносицу, а из середины торчала рукоять ножа.
– Куда ты делась? – Слова звучали невнятно, будто его рот был полон мелких камешков. – Дым? – Он качнулся в одну сторону, потом в другую. – Дым? – и поплелся к ней, шаркая ногами и взметая пыль; острие меча, свисавшего из окровавленной правой руки, чертило царапину возле следов ступней. Он поднял левую руку, вытянутые пальцы которой были напряжены, хотя кисть расслабленно болталась в запястье, и начал подталкивать поля шляпы таким движением, будто хотел протереть что-то попавшее ему в глаз.
– Дхым? – Одна сторона его лица начала дергаться, дрожать, трепетать самым неестественным образом. Или, может быть, напротив, совершенно естественным для человека, мозги которого насквозь пропороли ножом. – Тс-сым… – Из-под полей его сдвинутой на глаза шляпы текла кровь, оставлявшая красные следы на щеке; рубашка уже наполовину промокла, но он все шел, дергая окровавленной правой рукой и звучно колотя эфесом своей сабли по бедру. – Тхы… – Она пятилась, глядя на него, чувствуя, что у нее самой руки онемели и вся кожа покрылась мурашками, пока не уперлась спиной в стену. – Ты-ы…
– Закрой пасть! – И она кинулась на него, толкнула в грудь обеими ладонями, сабля вывалилась из его руки, а окровавленная шляпа, приколотая ножом, крепко держалась на голове. Он медленно повернулся и упал ничком, отбросив правую руку в сторону. Кисть левой руки он подсунул себе под плечо, словно намеревался подняться.
– О… – буркнул он в пыль. И замер.
Шай медленно повернула голову и харкнула кровью. Слишком уж часто за последние несколько месяцев ей приходилось выплевывать наполнявшую рот кровь. Мокрые глаза она вытерла тыльной стороной трясущейся ладони. Она никак не могла поверить тому, что все произошло в действительности. Тому, что она как-то причастна к случившемуся. Это просто ночной кошмар, и ей нужно всего лишь проснуться. Она зажмурилась и открыла глаза – Джег валялся на том же месте.
Она глотнула воздуха и с силой выдохнула его, смахнула слюну с губ, кровь со лба, снова вдохнула и выдохнула. Потом подняла меч Джега, крепко стиснула зубы, чтобы подавить позывы к рвоте, которые раз за разом накатывали на нее, и перетерпеть ужасную боль в скуле. Мать вашу, как же ей хотелось сесть! Хотя бы просто остановиться. Но она заставила себя отвернуться. Заставила себя дойти до черного хода таверны. Того самого, из которого только что вышел еще живой Джег. Чтобы создать человека, требуется целая жизнь, полная тяжелой работы. А чтобы прикончить его – лишь несколько мгновений.
Неари сумел выбраться из дыры, которую проломил в ветхих половицах. Он лежал, вцепившись обеими руками в ногу поверх окровавленной штанины, и казался крайне расстроенным тем, что с ним приключилось.
– Ну что, поймал эту б…? – спросил он, прищурившись в сторону двери.
– О, конечно.
Он выпучил глаза и попытался, громко скуля, подползти к своему луку, который лежал неподалеку. Шай подошла поближе, подняла большую саблю Джега, и Неари повернулся, уставился на нее вытаращившимися от ужаса еще сильнее глазами и вскинул руку в тщетной попытке защититься. Она от души врезала по ней саблей плашмя, и он со стоном прижал руку к груди. Тогда она пнула его по голове сбоку, перевернула ногой и так и оставила лить слезы и сопли в грязный пол. Потом она сунула саблю за пояс, подняла лук и взяла из колчана несколько стрел. Подойдя к двери, она наложила стрелу на тетиву и выглянула наружу.
Додд все еще подбирал в пыли монеты, хорошо продвинувшись к колодцу. Совершенно не думая о том, как идут дела у его компаньонов. И в этом не было, в общем-то, ничего удивительного. Если Додд и обладал каким-то особым качеством, то оно заключалось в неумении думать.
Она спустилась с крыльца таверны, держась самого края лестницы, чтобы меньше была опасность, что ступенька заскрипит под ногой и преждевременно выдаст ее появление, наполовину натянула лук и тщательно прицелилась в Додда, который продолжал ковыряться в пыли, сидя на корточках спиной к ней; рубашка посередине потемнела от пота. После продолжительного, тщательного размышления она выбрала своей мишенью именно это пятно пота на спине. Но убить человека не так-то просто, особенно после тщательного размышления. Она смотрела, как он поднял последнюю монету, как положил ее в сумку, как поднялся, как затянул бечевку, как повернулся, улыбаясь.
– Я все…
Так они и стояли некоторое время. Он с сумкой серебра в одной руке, с растерянной улыбкой на освещенном солнцем лице, но в глазах, затененных полями дешевой шляпы, определенно просматривался испуг. Она на нижней ступеньке крыльца таверны – с окровавленными босыми ногами, разбитыми окровавленными губами, прилипшими к окровавленному лбу окровавленными волосами, – но лук держала твердо и уверенно.
Он облизнул губы, сглотнул, затем снова облизал.
– Где Неари?
– Ему не повезло. – Она сама удивилась стальному звучанию своего голоса. Как будто это говорил кто-то другой. Кто-то совершенно незнакомый ей. Может быть, Дым?
– Где мой брат?
– Ему еще сильнее не повезло.
Додд сглотнул, дернув потным горлом и медленно попятился.
– Ты убила его?
– Забудь об этой парочке и стой на месте.
– Послушай, Шай, ты же не станешь стрелять в меня, правда? После всего, через что мы прошли. Ты же не станешь стрелять. В меня. Правда? – Его голос делался все визгливее и визгливее, но он продолжал пятиться к колодцу. – Я не хотел этого. Это не я придумал!
– Конечно, не ты. Выдумывать – не твое дело, да и не способен ты на это. Ты только соглашаешься. Даже если это значит, что меня повесят.
– Послушай, Шай…
– Стой на месте, я сказала! – Она полностью натянула лук; тетива врезалась в ее окровавленные пальцы. – Парень, ты совсем тупой, да?
– Послушай, Шай, давай поговорим, а? Только поговорим. – Он держал перед грудью дрожащую ладонь, как будто рассчитывал остановить рукой стрелу, и не сводил с Шай бледно-голубых глаз, и внезапно она вспомнила, как впервые встретилась с ним, как он стоял, прислонившись к воротам извозчичьего двора, весело и непринужденно улыбаясь, обделенный умом, но веселый. А ей после того, как она уехала из дома, так не хватало веселья! И кто бы мог подумать, что она сбежала из дому именно для того, чтобы его найти?
– Я знаю, что поступил неправильно, но… я идиот. – И он попытался улыбнуться, но его губы тряслись ничуть не меньше, чем ладонь. Ну, ежели по правде, то Додд заслужил улыбку-другую, и хотя искусным любовником он не был, но все же грел ей постель, и это уже что-то значило, а также помогало ей чувствовать, будто она не одна против всего остального мира, что значило куда больше.
– Стой на месте, – повторила она, но голос ее звучал гораздо мягче.
– Ты же не будешь стрелять в меня. – Он продолжал отступать к колодцу. – Это же я, верно? Я. Додд. Только не стреляй в меня, ладно? Я только собираюсь…
Она выстрелила в него.
Лук – очень странная штука. И надеть на него тетиву, и натянуть ее, и прицелиться – все это требует усилий, умения и решительности. Отпустить тетиву ничего не стоит. Ты просто перестаешь держать ее. Если серьезно, то после того, как натянешь лук и прицелишься, выстрелить гораздо легче, чем не стрелять.
Додд находился не дальше, чем в дюжине шагов от нее, и стрела преодолела это расстояние так быстро, что и глазом не уследишь, прошла на волосок от его ладони и беззвучно вонзилась ему в грудь. Отсутствие звука удивило ее. Хотя человеческая плоть мягкая. Особенно по сравнению с острием стрелы. Додд сделал еще один неуверенный шаг, как будто не успев еще понять, что насажен на стрелу, но его глаза широко раскрылись. А потом он опустил взгляд и, мигая, уставился на древко.
– Ты застрелила меня, – прошептал он и упал на колени; кровь уже выкрасила на его рубашке темный овал.
– Я же тебя, м…ка, предупреждала! – Она внезапно жутко разозлилась и на него, и на лук и швырнула оружие наземь.
Он уставился на нее.
– Но я не думал, что ты это сделаешь.
Она прожгла его яростным взглядом.
– Я тоже. – Наступило непродолжительное молчание, и ветер тут же налетел и взметнул пыль вокруг них. – Мне жаль…
– Жаль? – прохрипел он.
Это была, пожалуй, самая большая глупость, какую она когда-либо произносила (а ей было из чего выбрать), но что еще она могла сказать-то? Стрелу назад не вернешь никакими словами. Она чуть заметно пожала плечами.
– Ну, наверно.
Додд поморщился, поднял мешок с серебром в одной руке и повернулся к колодцу. Шай разинула рот и сорвалась с места, а он повалился на бок, швырнув сумку вверх и вперед. Она много раз перевернулась в воздухе и начала снижаться, тесемка болталась, как хвост, Шай на бегу протянула к ней руку с растопыренными пальцами, метнулась вперед, упала…
Она громко охнула, ударившись и без того разбитым боком о стену колодца, ее правая рука повисла в темной пустоте. На мгновение Шай показалось, что она сейчас провалится туда следом за сумкой – что, вероятно, было бы самым подходящим завершением всех ее передряг, – но тут ее колени уткнулись в сухую землю снаружи.
Она ухватила сумку за нижний угол, стискивая парусину обломанными ногтями, тесьма болталась где-то внизу, а с парапета сыпались земля и мелкие камешки.
Шай улыбнулась. Впервые за этот день. А может быть, и за весь месяц.
И тут горловина сумки раскрылась.
Монеты дождем посыпались во тьму, серебро звенело и погромыхивало, ударяясь в земляные стены, исчезая в чернильном небытии, а потом наступила тишина.
Она выпрямилась, не понимая, на каком свете находится.
Она медленно отступала от колодца, обнимая себя одной рукой, а в другой свисала пустая сумка.
Она посмотрела на Додда, который лежал на спине с торчавшей из груди точно в небо стрелой и не сводил с нее влажных глаз, на его трепыхавшиеся ребра. Она услышала, как его частое мелкое дыхание замедлилось, а затем прекратилось.
Шай стояла так еще несколько мгновений, а потом согнулась пополам, и ее вырвало. На землю попало не так уж много, потому что в этот день она ничего не ела, но спазм, стиснувший ее нутро, заставил ее выблевать все, что там было. А трясло ее так, что решила, что сейчас упадет, но она удержалась, упершись руками в колени, втягивая попавшую в нос желчь и сплевывая ее наземь.
Как же бока болят! И рука. И нога. И лицо. Ссадин, ушибов и растяжений было столько, что она с трудом отделяла одно больное место от другого; по большому счету все ее тело представляло собой один болючий, чтоб его, синяк.
Ее глаза сами собой повернулись к трупу Додда. Она почувствовала, что к горлу вновь подступает тошнота, и поспешила перевести взгляд в сторону, к горизонту, уставилась в мерцающую пустоту.
Опаньки, вовсе не в пустоту.
Вдали виднелись облачка пыли. Она еще раз вытерла лицо оторванным рукавом, который пришел теперь в такое состояние, что вытереть ничего не мог, а мог только испачкать. Выпрямилась и, прищурившись, всмотрелась в дымку, с трудом веря своим глазам. Конники. Без всякого сомнения. Еще далеко, но не меньше дюжины.
– Чтоб вы сдохли! – прошептала она и закусила губу. Если события и дальше так пойдут, то очень скоро она прокусит ее насквозь. – Чтоб вы сдохли! – И Шай зажала глаза ладонями, и зажмурилась, и спряталась в этой рукотворной тьме, отчаянно надеясь, что она каким-то образом умудрилась ошибиться. Ведь это будет не первая ее ошибка, правда?
Но когда она убрала руки, пыль оказалась на том же месте. Да, мир – подлая сволочь, и чем ниже ты скатываешься, тем с большим наслаждением он тебя пинает. Шай уперлась руками в бока, выгнула спину и проорала в небо одно слово, растягивая его, сколько позволяли запаленные легкие.
– Сдохите!
Эхо разбежалось между домами и скоропостижно скончалось. Никакого ответа не последовало. Разве что негромкое жужжание мухи, уже проявлявшей некоторый интерес к Додду. Лошадь Неари взглянула было на Шай, но тут же отвела взгляд – возглас не произвел на нее совершенно никакого впечатления. А у Шай, вдобавок ко всем ее бедам, еще и горло заболело. А теперь пришло время задать себе обычные вопросы.
Дальше-то что делать?
Стиснув зубы, она стянула с ног Додда башмаки и, усевшись рядом с ним в пыли, обулась. Ей не впервой было валяться рядом с ним на земле. Впрочем, рядом с мертвым Доддом она еще не оказывалась. Его башмаки оказались великоваты, но это все же лучше, чем скитаться босиком. В них она и потопала обратно в таверну.
Неари жалобно стонал и безуспешно пытался встать. Шай пнула его в лицо, опрокинув на спину, вынула из его колчана оставшиеся стрелы, а также прихватила и тяжелый нож, который он таскал на ремне. Вернувшись на улицу, она подняла лук и нахлобучила на голову шляпу Додда, которая тоже оказалась велика, но, по крайней мере, даст хоть какую-то защиту, когда солнце поднимется. Потом она связала лошадей одну за другой – весьма непростая операция, так как большой жеребец Джега был сущим поганцем и, похоже, был готов разгрызть своими зубищами ее череп.
Покончив с этим, она снова хмуро взглянула на пыльные хвосты. Они уверенно и быстро приближались к городу. Присмотревшись получше, она насчитала девять или десять человек, что было на два или три получше, чем двенадцать, но все равно чересчур много.
Агенты банка, стремящиеся найти украденные деньги. Охотники за головами, рассчитывающие получить за нее награду. Другие отверженные, желающие отобрать у нее добычу. Ту самую добычу, которая в настоящее время – так уж получилось – валялась на дне колодца. Это мог быть кто угодно. Шай обладала незаурядным умением наживать себе врагов. Она поймала себя на том, что смотрит на Додда, лежащего ничком, уткнувшись лицом в пыль и раскинув вытянутые босые ноги. Единственное, с чем у нее дело обстояло еще хуже, так это с умением заводить друзей.
Как она дошла до жизни такой?
Она покачала головой, сплюнула сквозь щель между передними зубами и взобралась в седло лошади Додда. Развернула ее прочь от приближавшихся облаков пыли – невесть в какую четверть компаса.
Шай пришпорила лошадь каблуками.

Вчера около деревни под названием Барден…

Около Бардена, осень 584 года 

Трут стоял в двери своего дома и смотрел, как Союз уничтожал его урожай.
Очень поганое времяпрепровождение – стоять и смотреть, как часы, и дни, и месяцы твоего тяжкого труда от темна до темна, твои постоянные тревоги втаптывают в грязь. Но что ему оставалось делать? Кинуться туда и попытаться в одиночку, вилами, прогнать Союз? Трут горестно хмыкнул. Черный Доу и все его военные вожди, и все карлы, и все названные – все на бесплодных просторах Севера – из сил выбивались ради этого, но успехом похвастаться пока не могли. Трут был уже отнюдь не тем бойцом, как когда-то, да и тогда он был не из сильнейших.
Так что он стоял в двери своего дома и смотрел, как Союз уничтожал его урожай.
Сначала явились, цокая копытами, разведчики. Потом солдаты длинным строем, топая башмаками. Потом землю Трута принялись терзать фургоны, скрипевшие и стонавшие как мертвые в аду. Десятки. Сотни. Они пробили колею, до колен наполненную жидкой грязью, потом расползлись по сторонам от нее, на его посевы, и постепенно превращали поле в полосу жидкой грязи, которая делалась все шире и шире.
Война – она и есть война. И даже начав с чего-то, достойного какого-то внимания, обязательно заканчиваешь жидкой грязью.
Передовые разведчики прошли, но на следующее же утро они явились за курами – дюжина нервных солдат Союза и северянин, который должен был объяснять, что они хотят. Но Трут прекрасно понял все и без слов. Что же тут не понять, когда тебя грабят? Северянин вроде бы сочувствовал ему, но вся его помощь ограничилась сочувственными взглядами. Хотя что тут можно сделать? Трут вовсе не был героем. Ему довелось побывать на войне, но и там он не встретил героев.
Он тяжело, медленно вздохнул. Наверно, происходившее было наказанием за проступки юности, но от осознания того, что он заслужил эту беду, мысль о голодной зиме не делалась слаще. Он покачал головой и сплюнул во двор. Проклятый Союз. Хотя во время последней заварушки между Железноголовым и Золотым было ничуть не лучше – они грабили все, до чего могли дотянуться своими загребущими ручищами. Собери вместе несколько человек с мечами, пусть даже в обычных обстоятельствах все эти люди будут очень приятны и обходительны в общении, и очень скоро они превратятся в зверей. Как говорил когда-то старый Тридуба, меч – слишком поганая штука для того, чтобы давать его человеку. И для самого человека поганая, и для всех окружающих.
– Они еще не ушли? – спросила Риама, осторожно подойдя сзади и выглядывая из-за него наружу; половина ее лица, освещенная солнцем, была белой, а другая оставалась в тени. С каждым днем она все больше походила на мать.
– Я скажу, когда они уйдут! – проворчал он, загораживая телом дверь. Он участвовал в инглийском походе Бетода. Он и сам кое-чего натворил, и видел, что творили другие. Трут знал, насколько тонка грань между недовольными обитателями дома и их черными костями, заваленными обугленными бревнами. Трут знал также, что, пока солдаты Союза находятся возле нижней кромки его поля, они находятся именно там, где надо. – Сиди в доме! – крикнул он ей вслед, когда она, надувшись, поплелась в заднюю комнату. – И не вздумай открывать ставни!
Когда он снова посмотрел наружу, из-за угла с безмятежным видом, как в любой день доброго недавнего прошлого, вышел Кован с подойником в руке.
– Ты, мальчишка, все мозги растерял? – рявкнул Трут, когда он проскользнул в дверь. – Я ведь, кажется, велел тебе не показываться им на глаза.
– Но ты же не сказал, как это делать. Они лазают повсюду. Если они увидят, что я прячусь от них, то обязательно решат, что у нас есть что скрывать.
– А у нас действительно есть  что скрывать! Или ты хочешь, чтобы они еще и козу отобрали?
Кован опустил голову.
– Она и молока дает совсем немного.
Теперь Труту было не только страшно; он еще и виновным себя почувствовал. Подняв руку, он взлохматил волосы сына.
– Сейчас никто ничего не дает. Война. Так что нужно держаться незаметно и двигаться попроворнее. Понял?
– Да.
Трут взял у Кована ведро и поставил около двери.
– Иди в дом, к сестре, ладно? – Тут он взглянул за дверь и выругался шепотом.
К дому приближался воин Союза, причем облик его нравился Труту куда меньше, чем любого другого из пришельцев. Здоровенный, почти без шеи, зато в редкостно мощных латах. С одного боку у него висел меч в ножнах, с другого – второй, покороче. Пусть Трут и не был знаменитым воином, но виды повидал и мог различить убийцу в толпе, а при появлении этого здоровяка у него не по-хорошему побежали мурашки по хребту.
– В чем дело? – спросил Кован.
– Быстро в дом, я сказал! – Трут выдернул из-под стола топорик – он лежал совсем рядом с его ногой – и стиснул в кулаке прохладное отполированное топорище; во рту внезапно пересохло.
Пусть он не тот боец, каким был когда-то, и никогда не славился среди соратников, но мужчина не может называться мужчиной, если не готов умереть за своих детей.
Трут был почти готов к тому, что ублюдок без шеи выхватит один из своих мечей и выбьет дверь, а вместе с нею и Трута. Но он всего лишь сделал два медленных шага по крыльцу – Трут был не слишком искусным столяром, и его изделие устало заскрипело под тяжелыми сапогами – и улыбнулся. Неубедительной, почти жалобной улыбкой, которая явилась не сама собой, а потребовала значительного усилия. Как будто он улыбался, преодолевая боль в воспаленной ране.
– Привет, – сказал он на северном языке. Трут почувствовал, что его брови поползли на лоб. Никогда еще ему не доводилось слышать такого странного тонкого голоса у мужчины, тем более столь крупного, как этот. Вблизи оказалось, что глаза у него не жестокие, а печальные. На перекинутом через плечо ремне висел кожаный ранец с вытисненным на нем золотым солнцем.
– Привет. – Трут попытался придать лицу равнодушное выражение. Не злобное. Не испуганное. Никто и звать никак. И уж, конечно, такой человек об убийствах и помыслить не может.
– Меня зовут Горст. – Трут не счел нужным отвечать на это. Именем, как и всем остальным, следует делиться с другими, только когда нужно. Молчание затянулось. Нехорошее, зловещее молчание, разбавленное долетающими с нижнего края поля негромкими раздраженными выкриками людей и ржанием лошадей. – Я не ошибся, твой сын действительно нес молоко?
Трут прищурился. Вот и настал момент истины. Начни отпираться, утверждать, что этому самому Горсту все померещилось, и рискуешь разозлить его и навлечь на себя и детей еще большую опасность. Признаться, что, дескать, так – рискуешь лишиться еще и козы вместе со всем остальным. А воин Союза, стоявший перед дверью, переступил с ноги на ногу, и свет ярко блеснул на стальном навершии рукояти одного из мечей.
– Ага, – хрипло выдавил Трут. – Есть маленько.
Горст запустил руку в ранец – Трут неотрывно следил за каждым движением его могучей длани – и извлек деревянную чашку.
– Не могу ли я попросить у тебя немного?
Чтобы взять ведро, Труту пришлось положить топор, но какого-либо еще выбора он не видел. В эти дни, казалось ему, выбора и вовсе никакого не было, как у листка, подхваченного ветром. Так небось всегда бывает с простым народом, когда война идет, решил он.
Воин Союза зачерпнул чашкой из ведра, поднял ее, уронив несколько капель, и выпрямился. Несколько продолжительных мгновений они смотрели друг на друга. В глазах здоровяка не было ни гнева, ни злости, можно сказать, вообще ничего не было. Усталый остановившийся взгляд, и Трут сглотнул, уверенный, что смотрит в лицо своей смерти, и это лицо отнюдь не симпатичное. Но в конце концов Горст лишь кивнул валуном своей лысеющей головы в сторону леса, где серо-стальное небо чернил дымок небольшой кузницы.
– Не скажешь, как называется та деревня?
– Барден ее называют. – Трут кашлянул, чтобы прочистить осипшее горло. Ему отчаянно хотелось снова взяться за топор, но он сомневался, что сможет сделать это незаметно для здоровяка. – Там нет ничего особенного, в общем-то.
– Я не собирался туда заглядывать. Но все равно, спасибо. – Здоровяк смотрел на Трута с полуоткрытым ртом, как будто собирался сказать что-то еще. Но ничего не сказал, повернулся и поплелся прочь, ссутулившись, будто нес на плечах тяжелый груз. Даже тяжелее, чем та сталь, которую таскал на себе. Он сел на пень той старой ели, которую Трут повалил весной, убив на это невесть сколько времени. Той самой, которая чуть не придавила его, когда он наконец допилил ствол.
– Что ему было нужно? – раздался у него над ухом голос Риамы.
– Во имя мертвых! Неужели ты не можешь сидеть и не высовываться? – Трут чуть ли не выблевывал эти слова из перехваченного спазмом горла, пытаясь одной рукой отодвинуть дочь подальше от двери.
Но здоровяк не выказывал никакого желания отобрать у Трута козу или детей. Он вынул из своего ранца несколько листов бумаги, положил их на пень между ногами, откупорил бутылочку чернил, обмакнул ручку и что-то написал. Хлебнул своего молока – вернее сказать, молока Трута, – хмуро посмотрел на деревья, потом на небо, потом на еле-еле ползущую колонну лошадей и телег, снова обмакнул ручку и написал что-то еще.
– Что он делает? – прошептала Риама.
– Пишет. – Трут набрал полный рот слюны, пожевал и сплюнул. Его почему-то немного раздражало (без всякой разумной причины), что какой-то громила, ублюдок из Союза с воробьиным голосом уселся на его пне и что-то пишет. Какой прок могло дать это письмо, будь оно неладно, когда мир через край полон проблемами, требующими срочного решения? Но, несомненно, он мог бы учинить что-то гораздо хуже. И вообще, что Трут может с этим поделать?
Вот он и стоял, стиснув кулаком дужку почти пустого подойника с такой силой, что костяшки пальцев побелели, и смотрел, как Союз уничтожал его урожай.

– Полковник Горст?
– Да.
К этому голосу невозможно было привыкнуть, даже если восхищаешься его хозяином. Так могла бы говорить заблудившаяся маленькая девочка.
– Я лейтенант Кернс. Я находился на том же судне, на котором прибыли вы, как его… «Упрямый»? «Неукротимый»? В общем, какой-то там. – Горст молча сидел на пне, между его широко расставленными ногами лежало несколько листков бумаги, рядом открытый пузырек чернил, в похожей на окорок правой руке он с неожиданной деликатностью держал ручку, а в левой, кажется, маленькую чашку. – Я много раз видел, как вы по утрам упражнялись на палубе. – Многие тогда собирались посмотреть. Никто из офицеров никогда не видел ничего подобного. – Поразительное зрелище. Вы как-то беседовали со мною… однажды. – Кернс подразумевал, что в строгом смысле слова так оно и было, хотя тогда говорил он один.
Всегда, везде одно и то же. Горст поднял голову, но молчал, как камень, и это заставляло Кернса болтать все быстрее и быстрее, забывая о смысле своих слов.
– Мы обсуждали причины конфликта, что и почему, кто туда направляется, кто тут прав, кто виноват и тому подобное. – Великие Парки, почему он никак не заткнется? – И как маршал Крой будет строить кампанию, и какие полки куда пойдут, и так далее. Если память мне не изменяет, тогда мы обсуждали и достоинства стирийской стали для клинков и доспехов в сравнении со сплавами Союза, и другие проблемы. А потом начался дождь, и я спустился под палубу.
– Да.
Как же Кернс сожалел, что под ногами у него нет палубы, под которую можно было бы спуститься. Он откашлялся.
– Я командую охраной этой части обозной колонны. – Горст окинул колонну таким взглядом, что Кернс закашлялся, чтобы скрыть стыд. Как он ни лез из кожи, порядком во вверенном ему подразделении вряд ли можно было гордиться. – Ну… командуем мы с лейтенантом Пенделем, я увидел, что вы тут пишете, и подумал, что, наверно, стоит повторно представиться… Вы, наверно, королю пишете?
Горст нахмурился. Точнее говоря, он нахмурился еще сильнее и накренился всем своим массивным бронированным телом, как будто хотел прикрыть бумаги.
– Да.
– Подумать только! Великое дело, наверно, знать, что Его Величество прямо-таки будет читать эти самые слова за завтраком, а может, за обедом. Даже представить себе не могу, что Его Величество ест на обед…
– Когда как.
Кернс откашлялся.
– Конечно. Конечно, когда как. Я вот думаю: не будет ли слишком большой наглостью с моей стороны обратиться к вам с просьбой одолжить мне лист бумаги? Я нынче утром получил письмо от жены и очень хочу поскорее ответить. Понимаете ли, прямо перед моим отъездом родился наш первый ребенок…
– Поздравляю.
– О, благодарю. Красивый мальчик. – Кернс успел запомнить немного, и сын представлялся ему поразительно уродливым, толстым и крикливым, но отцы ведь всегда хвастаются красотой своих детей, и потому он решил следовать общему примеру и даже наловчился изображать ту мечтательную улыбку, которой полагается сопровождать эти слова. Вот и теперь она появилась на его лице. – Красивый, очень красивый. Так что, если вы…
Горст сунул ему листок бумаги.
– Да. Конечно. Чрезвычайно благодарен вам. Я непременно, должным образом верну долг. Я и мечтать не…
– Выкиньте из головы, – проворчал Горст и, сгорбив тяжелые плечи, вновь склонился над собственным письмом.
– Да. – Кернс снова откашлялся. – Да, конечно…

– Ну, хватит с меня этой чуши собачьей. – Пендель взял с телеги лежавшую с краю лопату и зашагал по вытоптанному полю; мокрая земля чавкала у него под ногами.
– Что ты делаешь? – слабым пронзительным голосом воскликнул Кернс. Этот тип раздражал нервы Пенделя, как тупая бритва – воспаленную шею. И всегда он умудряется задать самый дурацкий вопрос.
– А ты что, не видишь? – Пендель помахал в воздухе лопатой. – Копаю туннель домой в Адую! – и буркнув себе под нос: – Вот идиот-то! – зашагал к лесу.
– Ты точно думаешь, что туда стоит идти? – крикнул вслед ему Кернс, зачем-то размахивая листком бумаги. – А если…
– Уж минуту ты без меня обойдешься, не сомневаюсь! – И Пендель снова добавил шепотом: – Вот идиот-то! – Пожалуй, он мог бы и на целый день куда-нибудь закатиться, а вернувшись, обнаружил бы, что колонна, несмотря на все жалкие попытки командовать и истерики Кернса, продвинулась от силы на сотню шагов. С новыми офицерами всегда так. Устав, обязанности, честь, устав. Если бы Пенделю нравилось, когда по башке лупят уставами, уж наверно, он остался бы в штабе, и полковник, мать его, Фелнигг каждое утро лупил бы этими самыми, мать их, уставами по его ни в чем не повинному черепу. Ну, может, он и остался бы, хоть ему там и не нравилось, если бы не та мелкая оплошность и последующие дисциплинарные меры, но это к делу не относилось. А относилось к делу то, что ему с…ть подперло и он не собирался заниматься этим под взглядами десятков людей и животных. Тут как ни хочешь, а расхочется.
– А если северяне по…
– Буду ср…ть им на головы! – И он оставил Кернса лизать огромную задницу никчемного писклявого королевского наблюдателя Горста и сначала помчался бегом, а потом, когда запыхался, проследовал шагом остаток пути через посевы к манящей темноте леса.

– А вот и они.
– Угу, – буркнул Бледноснег, мусоля во рту комок чагги. – Точнее точного.
Не успеешь соскучиться по этим гадам, как вот они, тут как тут. Десятки телег и фургонов тянутся по жидкой трясине, бывшей некогда полем какого-то бедолаги; некоторые повозки покрыты парусиной, а для большей части даже и ее не нашлось. Возы с сеном ждали, чтобы кто-нибудь бросил факел. Связки арбалетных болтов просто умоляли, чтобы их забрали и в скором будущем обратили против нынешних владельцев. Множество всякой всячины, которую следовало если не отобрать, то уничтожить. И двигалось все это не слишком ходко. Слишком много повозок, а дорог-то мало, и, насколько Бледноснег знал историю вторжения Союза на Север, их везде было мало. Лошади переминались с ноги на ногу и били копытами. Возницы дремали с вожжами в руках. Охранников было немного, да и тем, похоже, больше хотелось спать, чем сражаться.
– Вроде бы удачно складывается, а, вождь? – прошептал Дерибан.
Бледноснег прищурился и искоса взглянул на своего второго.
– Смотри мне, не сглазь! – Ему не раз и не два случалось нарываться на вполне серьезные неприятности в более чем благоприятных ситуациях. Чрезмерной осторожности не бывает, даже когда подкрадываешься всего лишь к Союзу.
Бледноснег давно потерял счет набегам, которые ему пришлось возглавлять. Всю жизнь он ходил в набеги, но такого, чтобы прошел точно по плану, пока не случилось. Так что идеальный набег еще где-то впереди. Как тщательно ни планируй, всегда остается место для невезения. Какой-нибудь нетерпеливый дурень из своих или какой-нибудь шибко бдительный вояка у противника, расстегнувшийся ремень, или норовистая лошадь, или каприз погоды, или свет не вовремя, или дурацкая сухая ветка, некстати подвернувшаяся под ногу. Но война есть война, думал Бледноснег. Тут удача бывает разная, а побеждает тот, кто лучше распорядится тем, что выпало на его долю.
Хотя кто знает… Окинув взглядом эту небольшую равнинку, покрытую наполовину растоптанными хлебами, с маленьким домиком и маленьким сарайчиком на одном краю и длинной вереницей повозок и совершенно забывших об осторожности и дисциплине людей на другом, он ощутил в ладонях зуд нетерпения, говоривший о том, что этот день может стать днем славы, и угол его рта сам собою медленно пополз вверх.
Тогда он сможет, вернувшись, сказать Скейлу, что набег получился – просто загляденье. Персик. Его люди будут со смехом бахвалиться добычей и рассказывать совершенно неправдоподобные байки о подвигах, совершенных в этот день. Скейл не впадет в ярость, вроде как в последний раз, от которой он всю дорогу морщился, а похлопает его по плечу. Откровенно говоря, гнев и попреки Бледноснегу уже малость поперек горла стали. Он, Скейл, был вождем, которого можно было уважать. Но до тех пор, покуда он не открывал рот.
Бледноснег медленно, задумчиво сдавил во рту комок чагги, снова окинул взглядом поле и кивнул. Хороший воин должен быть осторожным, но рано или поздно приходится вступать в бой. Подходящий момент приходит, улыбаясь, протягивает тебе руку, а уж сумеешь ли ты схватить ее, зависит только от тебя.
– Ладно. Пора настропалить ребятишек. – Он повернулся и начал подавать сигналы, указывая открытой ладонью налево и направо, чтобы воины расположились так, как он хотел. Объясняться жестами получалось быстрее, чем словами. Лучники ближе к опушке, карлам разбиться на два клина и разбираться с охранниками, трэли собираются в центре, чтобы обрушиться на обоз и причинить как можно больше вреда, пока к охране не придет подкрепление. Кто не знает, просто не поверит тому, как много вреда могут причинить люди, если у них есть головы на плечах и они знают, что делать. Теперь еще бы капельку удачи, и получится такой набег, по которому будут равнять все будущие набеги. Просто красота. Просто…
– Вождь, – прошипел Дерибан.
– А?
Названный, с широко раскрытыми, округлившимися глазами, поднес палец ко рту, мол, тише, а потом тем же пальцем показал сквозь подлесок немного в сторону.
Бледноснегу показалось, что у него сердце оборвалось. По полю кто-то направлялся прямо к ним. Воин Союза, в блестящем полированном шлеме, с лопатой на плече и с таким беззаботным видом, будто был один на свете. Бледноснег извернулся всем телом, громко зашипел сквозь зубы, чтобы привлечь внимание парней, и отчаянно замахал руками: спрячьтесь. Все тут же попрятались за кустами, за стволами деревьев, за подвернувшимися кстати валунами, и, как по волшебству, через мгновение лес сделался мирным и совершенно пустым.
А южанин не остановился. Он, пригнувшись, пролез под первыми ветками и сделал несколько шагов по кустам прямо на засаду, при этом фальшиво насвистывая, как будто не на войне находился, а дома у себя шел на рынок за покупками. Они все-таки были полнейшими идиотами, эти пришельцы из Союза. Пусть идиоты, но если он попрется дальше, то, каким бы идиотом он ни был, он непременно увидит их, причем очень скоро.
– Всегда что-то наперекосяк, – неслышно буркнул себе под нос Бледноснег, взявшись одной рукой за меч, а вторую, растопырив пальцы, поднял за спиной, чтобы остальные парни сидели тихо. Он чувствовал, как рядом с ним Дерибан очень медленно вытащил нож; его лезвие тускло поблескивало в тени, отливая убийством. Бледноснег смотрел на приближавшегося южанина и чувствовал легкий зуд, от которого у него дергалось веко, а мышцы напряглись, чтобы выхватить меч и…
Южанин остановился, не дойдя каких-нибудь четыре шага, воткнул лопату в землю, снял свой шлем и бросил рядом с лопатой, потер лоб тыльной стороной ладони, повернулся и начал расстегивать ремень.
Бледноснег почувствовал, как его губы расплылись в улыбке. Он посмотрел на Дерибана, плавным движением убрал руку с меча, приложил указательный палец к губам, напоминая о тишине, указал на южанина, который спускал брюки и собирался сесть на корточки, и выразительно провел пальцем по горлу.
Дерибан поморщился и ткнул пальцем себе в грудь.
Бледноснег усмехнулся шире и кивнул.
Дерибан снова поморщился, затем пожал плечами, а затем очень, очень осторожно начал пробираться сквозь подлесок, огибая деревья и все время глядя себе под ноги, чтобы случайно как-нибудь не выдать себя. Бледноснег наблюдал, пытаясь устроиться поудобнее. Сейчас они разберутся с этим мелким дельцем, потом он расставит парней по местам, и, когда все будет готово, они совершат набег, о котором сто лет будут песни петь. Или хотя бы попытаются.
Во время войны удача бывает разная. А побеждает тот, кто лучше распорядится тем, что выпало на его долю.

Пендель присел на пятки, пытаясь устроиться поудобнее, опершись одной рукой о колено, а другой держась за лопату и ворча сквозь стиснутые зубы. Такова она, треклятая армейская жизнь: то понос, то запор, и никакой золотой середины. Во время войны золотой середины не бывает. Он вздохнул, перемялся с ноги на ногу, чтобы еще раз натужиться, и вдруг его задницу резануло острой болью.
– Ах! – Он оглянулся, рассыпая ругательства. Местная чудовищная треклятая крапива; один из стеблей, как нарочно, наклонился и обжег ему левую ягодицу, будь он неладен.
– Проклятый Север, – прошипел он, яростно растирая больное место, отчего оно чесалось еще сильнее. – Будь она проклята, вся это г…нная страна! – Они перлись по ней уже вроде бы не первый месяц, и он пока что не увидел там ни единого места, акр которого стоил бы хоть одного плевка, не говоря уже о сотнях жизней, и он очень сомневался…
Позади зарослей крапивы, но не далее чем в нескольких шагах, в кустах, глядел на него, присев на корточки, совершенно незнакомый человек.
Северянин.
Северянин с ножом в руке.
Не таким уж и большим ножом. Скорее среднего размера.
Но все же достаточно большим.
Они рассматривали друг друга на протяжении мгновения, которое, казалось, растянулось в вечность, Пендель, сидевший на корточках с брюками, спущенными до самых лодыжек, и северянин, тоже сидевший на корточках, с надетыми брюками, но отвисшей челюстью.
Двигаться они начали одновременно, как по давно ожидаемому и хорошо заученному сигналу. Северянин поднял нож и ринулся вперед. Пендель, не думая о том, что делает, резко взмахнул рукой, метнул лопату, которая полотном угодила северянину по голове сбоку. Раздался металлический звон, брызнула кровь, северянин и лопата рухнули наземь.
Завизжав по-девичьи, Пендель метнулся в ту сторону, откуда только что пришел, споткнулся, услышал, как ему померещилось, свист стрелы в воздухе, перекатился через могучую заросль крапивы, вскочил и помчался со всех ног, подгоняемый смертью, дышавшей ему прямо в голую задницу, крича на бегу и пытаясь натянуть брюки.

Моя драгоценная жена Силайн!
Я был счастлив получить твое письмо с новостями о нашем сыне, хотя оно добиралось до меня целые три недели. Так, видишь ли, работает наша проклятущая армейская почта. Очень рад, что твоей матери стало лучше. Я хотел бы тебе сказать…

Кернс поднял голову и в задумчивости уставился на истоптанное поле. Что же он хотел ей сказать? Вот всегда так. Прямо-таки распирает от желания написать письмо, а как сядет – слова не идут. Во всяком случае, такие, которые хоть что-то значили бы. Он не был даже по-настоящему уверен, что хочет написать, лишь чувствовал, что должен  хотеть. Бесспорно, если он когда-нибудь погибнет в бою, у его жены останется куча совершенно пустых и неинтересных исписанных бумажек. Ни поэтических описаний его преданной любви, ни мудрых советов грудному младенцу о том, что значит быть мужчиной, ни раскрытия потаенных сторон его «я». Честно говоря, он сам не был уверен, что эти самые потаенные стороны у него имеются. Если и имеются, то в них не сделаешь каких-то глубоких открытий.
А уж о том, что здесь происходило, писать было совершенно нечего. Они еле-еле продвигались вперед; о каких-то сражениях и речи не было. Кернс не стремился в герои, он хотел лишь внести свой вклад в общее дело. Испытать свой характер в столкновении с врагом, а не в каждодневной борьбе с грязью, лошадьми и некомпетентностью Пенделя. Он добровольцем пошел на войну, чтобы воевать, а не изнывать от скуки. Чтобы отличиться. Добиться признания на поле боя. Получать поздравления, награды, слушать тосты в свою честь, ловить восхищенные взгляды. Ну ладно – да, он хотел быть героем. А оказался в обозе, где самым героическим деянием была смазка оси жиром.
Он тяжело, устало вздохнул, хмуро посмотрел на пустую страницу и перевел взгляд на полковника Горста, возможно, рассчитывая, что созерцание кумира породит вдохновение. Но полковник положил ручку и чрезвычайно пристально смотрел на подступавший к полю лес. Кернсу показалось, что он слышит слабый крик, в котором, однако, ясно угадывалась паника. Вот он раздался снова, громче, и Горст вскочил на ноги, чашка выпала из его руки, молоко разлилось. Кернс тоже уставился на деревья и вдруг широко разинул рот. Оттуда мчался Пендель; он пытался на бегу натянуть расстегнутые брюки и орал.
Из того, что он выкрикивал визгливым от ужаса голосом, можно было разобрать лишь одно слово:
– Северяне!
Как будто для того, чтобы добавить сцене драматизма, за его спиной взвилась в воздух стрела, просвистела над самым его плечом и исчезла в посевах. Кернс почувствовал, что его лицо будто обдало жаром. Время, казалось, ощутимо замедлилось. Он как будто спал стоя, его руки отяжелели, мысли лениво копошились, пытаясь соразмериться с действительностью. Он таращил глаза на Пенделя. Он таращил глаза на колонну. Он таращил глаза на Горста, который уже мчался вперед, вытаскивая на бегу свои тяжелые клинки. Он таращил глаза на лесную опушку, откуда теперь показались бегущие люди, их пронзительные крики эхом разносились по тихой поляне.
– Адский ад в аду! – прошептал Кернс и, отшвырнув ручку, схватился за рукоять меча. Проклятая железяка не вытаскивалась. Он понял, что ножны зацепились за темляк, начал отцеплять, у него ничего не получалось, он сорвал перчатки, снова принялся теребить теменную петлю и наконец высвободил эфес. Снова поднял голову. Северяне, несомненно северяне, со сверкающим оружием в руках, кое-кто с разрисованными щитами, с криками и улюлюканьем устремились к почти неохраняемым фургонам.
Он оглянулся в поисках шлема, свалил чернильницу и оставил здоровенную кляксу на столь банальном начале своего письма. Ну да, шлем полагалось носить постоянно, но солдаты совершенно задразнили его, а последней соломинкой оказалось то, что нынче утром он обнаружил свой шлем полным человеческого кала. Вот узнает кто…
Когда он наконец извлек меч и посмотрел вокруг, выяснилось, что это вовсе ни к чему. В воздухе что-то замелькало. Стрелы. Стрелы, которые выпускали северяне с поднятыми луками, припавшие на колено возле самых деревьев. Его широко раскрытые глаза скользили по темной лесной завесе, отмечая движение тут и там. Он низко пригибался, хотя в этом не было необходимости: стрелы свистели мимо него и падали среди телег. Он увидел, как одна с глухим стуком воткнулась в борт и замерла, мелко дрожа. Вторая угодила в бок лошади, и та с визгливым ржанием вскинулась на дыбы.
– За мной! – взревел он, даже не посмотрев, находился кто-нибудь рядом с ним или нет, и думая лишь о том, чтобы достаточно высоко поднимать ноги и не запутаться в ячмене на бегу; все глупые треволнения по поводу того, что его приписали к обозу, как рукой сняло. Началось! Наконец-то началось!
Вырвавшийся вперед Горст уже схватился с двумя северянами. Длинный клинок он с грохотом обрушил на щит; его хозяин отлетел назад. Одновременно он уклонился от удара топора, который другой северянин держал обеими руками; лезвие вонзилась в землю, и он с молниеносной быстротой, какой трудно было ожидать от столь массивного человека, развернулся, рубанул мечом параллельно земле, скосив полоску ячменя, начисто отрубил ногу лесоруба в колене и подсек вторую, так что тот полетел кубарем, окатив все вокруг струей крови. Его дружок не успел подняться; клинок Горста аккуратно разрубил его шлем и отшвырнул тело назад; убитый успел лишь разинуть рот и бессильно раскинул руки, выронив меч.
Кернса пробрала дрожь, и он не сразу понял, что только что на его глазах были убиты два человека. Был потрясен, не поверил своим глазам и восхищался до полного изумления. Вот наконец-то долгожданная стычка! Он встанет бок о бок с полковником Горстом, с человеком, удостоенным чести возглавлять личную стражу короля! После боя Горст улыбнется ему, хлопнет его по плечу и назовет братом! Кернс не мечтал о большем с того дня, когда впервые надел военную форму. Навстречу Горсту вприпрыжку бежали через подлесок еще трое северян, и Кернс поспешил к своему кумиру, размахивая мечом.
– Полковник Горст!
Он увидел краем глаза какое-то движение, инстинктивно отдернул голову и…

Горст почувствовал, что на самом завершении пируэта, когда находившийся перед ним северянин падал назад с аккуратно рассеченным горлом, заливая посевы кровью, его длинный клинок зацепился за что-то и чуть не провернулся в кулаке. Но ему некогда было обращать внимание на мелочи. У него другие дела.
А именно низкорослый чрезмерно тучный человечек в нечищеной кольчуге, совершенно запыхавшийся после пробежки через поле, но все равно орущий насколько хватило духа, с багровыми венами, выступившими на раскрасневшихся щеках. Эти щеки… К изумлению Горста, они пробудили в нем воспоминания об отце, о его последних днях, когда тот лежал прикованный к постели, не мог говорить толком и сам удивлялся тем звериным звукам, которые вырывались из его перекошенного рта. Раздражавшийся из-за оборок на ночной рубашке, превратившийся в призрак прежнего себя. Жалкий призрак с щеками, окрашенными призрачным румянцем.
Сколько лет ему приходилось терпеть демонстративное разочарование старого дурня, его попреки и издевательские шутки насчет женского голоса и улыбаться, и кланяться в ответ, как подобает почтительному сыну? Горст скривил губы, как будто собирался зарычать по-звериному. Мимолетное сходство с отцом не могло остановить атаку Горста. Скорее оно сделало его натиск еще яростней. В конце концов, отец, у меня никогда в жизни не было шанса заткнуть тебе рот…
Когда Горст приблизился, северянин размахнулся мечом над головой и ударил сверху вниз – примитивное, легко предсказуемое движение. Можно подумать, будто эти болваны никогда в жизни не брали в руки мечей. Вообще-то показывать им, как обращаться с оружием, не мое дело, однако… Горст легко парировал удар длинным клинком – сталь громко лязгнула – и нанес колющий удар коротким, позволив противнику отразить атаку краем расписного щита. Но сила удара заставила краснорожего владельца щита развернуться. Горст еще раз нанес укол и почувствовал, как лезвие пробило кольчугу, глубоко вонзилось в плоть, и северянин разинул рот в крике. Заткнись-ка, отец. Горст ударил еще раз, и вопль перешел в гортанное бульканье. Толкнув северянина плечом, он сбил его с ног, разрубив одну из его багровых щек, пустив кровь на траву, и заставил еще одного противника замешкаться ровно настолько, чтобы успеть обратным движением меча обезглавить его, и северянин упал, не дав Горсту времени найти в нем сходство с кем-нибудь еще из покойных родственников.
Больше противников вблизи не оказалось, и он оглянулся по сторонам. Бой шел возле повозок. Он увидел бросившего копье солдата, за которым гнался северянин с буйной шевелюрой. Второй солдат стоял на коленях, и в его плече торчала стрела. Между фургонами метались темные силуэты. Кто-то швырнул факел в воз с сеном, и повозку вмиг охватило жаркое пламя, в небо поднялись клубы жирного черного дым, лошади заржали и принялись биться, запутывая упряжь и оттого пугаясь еще сильнее.

– Лошади! – завизжал Горст, забыв даже попытаться вложить в голос хоть немного басовитых нот. – Лошади! – Если честно, плевать бы я хотел на лошадей. Да и на все остальное. И он, перескочив через труп одного из убитых им врагов, помчался обратно к обозу, торопясь сделать хоть что-нибудь еще.
Изнанке никогда еще не доводилось убивать людей. Для трэля, уже шесть лет как втянутого в черные дела, пожалуй, не предмет для гордости, и он не хвалился этим, но втайне гордился. Не единожды он нацеливал на врага снаряженный лук со стрелой на тетиве или в бою видел перед собой незащищенную спину или бок противника, и всякий раз он представлял себе, каким было бы выражение лица его матери, если бы он убил того или иного из них и рассказал ей об этом. Ну и что из того, что она давно умерла, что ее дюжину лет назад унес мор? То выражение лица, с которым она узнавала о той или иной его нехорошей проделке, до сих пор жгло ему душу. Изнанка не хотел расстраивать мать. И поэтому гордился тем, что мог сказать, что ни разу никого не убил, пусть даже он говорил это лишь самому себе. Нынче Бледноснег велел ему убивать лошадей, а приказания вождя Изнанка всегда старался исполнять.
Поэтому он скорчил гримасу и вонзил копье в бок ближайшей лошади, старательно держась подальше от копыт. Несчастная скотина не могла ни отбиться, ни удрать, как и три остальных. Когда жертва начала падать, Изнанка выдернул копье и направился к следующей. Поганое дело – убивать лошадей. Но война сама по себе поганое дело, и подобные штуки там идут сплошняком, а Изнанке к тому же всегда не везло по части заданий. В точном соответствии с его прозвищем в любом деле все у него всегда оказывалось шиворот-навыворот. Вот и неделю назад он участвовал в другом набеге Бледноснега, а там все началось, когда зашло солнце, полил поганый дождь, и в результате, как всегда, получилась настоящая сумятица. В этой сумятице он, когда все остальные кинулись наутек, оказался не на том берегу ручья, и разведчики Союза землю рыли, пытаясь отыскать его.
Только вчера ему удалось отыскать остальных парней Скейла и не без труда убедить их в том, что он не нарочно сбежал из отряда и что ему пришлось долго блуждать, чтобы выйти к своим, так что в итоге его не убили и не сожгли, как по обычаю, введенному Черным Доу в последнее время, стали поступать с дезертирами. И на следующий день изволь отправляться в следующий набег. Что тут скажешь насчет везения? Гов…ное везение. Да еще и такое ощущение, будто только что выслушал болтовню Бледноснега насчет того, что будет, дескать, не набег, а прямо-таки персик, и вот он снова несет ту же самую чушь. Изнанка терпеть не мог сражаться. По его глубокому убеждению, необходимость сражаться была главным недостатком жизни воина. Не считая голода. И холода. И возможности быть повешенным, а потом сожженным. По правде сказать, у жизни воина было очень много недостатков, особенно если здраво рассудить. Но сейчас было неподходящее время для здравых рассуждений.
Он стиснул зубы и вонзил копье в брюхо очередной лошади; уши раздирали ржанье, визг, стоны умирающих животных. Словно дети стенали. Да. Это были не дети, но все равно, препоганое занятие. Ему никогда прежде не доводилось видеть таких крупных, сильных, красивых лошадей, как эти. У него сердце разрывалось от мыслей о том, сколько эти прекрасные лоснящиеся кони могли бы стоить на ярмарке в его родной деревне. Как отвисли бы челюсти у крестьян при виде этих лошадей в грубосколоченном загоне. Как переменилась бы жизнь его старых матери с отцом, будь у них одна из таких вот лошадей, чтобы таскать груз, возить телеги с сеном, а по праздникам и крашеную бричку. Как они гордились бы, имея в хозяйстве такую лошадь! А он уже добрую дюжину обратил в грязь. Действительно, сердце кровью обливается.
Но война такая штука, что хоть чем на ней ни занимайся, сердце все равно будет обливаться кровью.
Он вырвал измазанное кровью копье из бока качавшейся в оглоблях и выгибающей шею в агонии лошади. Повернулся к следующему фургону и увидел, не то чтобы прямо перед собой, но довольно близко, одного из воинов Союза. Тот выглядел довольно странно: был безоружен и одной рукой придерживал брюки; сломанная пряжка ремня болталась где-то на уровне его колен.
Изнанка с первого взгляда понял, что чужак любит воевать ничуть не больше, чем он сам. И они сразу договорились между собой, не сказав ни единого слова. Оба одновременно развернулись вполоборота, чтобы не приближаться друг к другу, и сделали шаг назад. Потом другой. А потом разошлись в добром здравии и наилучшем настроении, чтобы, по всей вероятности, никогда никому не рассказывать об этой встрече, от которой, правда, не пострадал ни один человек, что, по мнению Изнанки, было наилучшим исходом для встречи двух врагов на поле боя.
Не желая задерживаться, он торопливо пробрался между двумя фургонами; воздух казался ему липким, а ноздри щипало от запаха гари. Он увернулся от взметнувшихся коней, увидел, как старина Снегоступ с выпученными глазами замахнулся топором, и тут же лезвие меча развалило седую голову Снегоступа пополам. Он пронзительно взвизгнул, и его колени подогнулись, будто он был сделан из палых листьев.
Изнанка не видел, кто орудовал мечом, да его это и не интересовало. Он просто провернулся на месте и кинулся бежать. Поскользнулся в лужице лошадиной крови, ушиб колено об угол перевернутой телеги, ухватился за ее край и, перебирая руками по доске, стеная от боли, отполз в сторону.
– Б…ь, б…ь, б…ь! – Он потер колено и захромал дальше, стараясь двигаться быстрее. Ему нужно было вернуться через поле, но справа от него яростный столб огня и дыма вздымался над горящим фургоном, перед которым валялись мертвые лошади, а одна живая, выкатив налившиеся кровью от ужаса глаза, пыталась удрать и из последних сил тянула костер на колесах в глубь каравана. Изнанка подался в другую сторону, но, услышав крики и лязг металла, сразу же передумал и решительно покинул протоптанную колею, нырнул в подлесок и поспешил укрыться за деревьями, внимательно вглядываясь в густой папоротник и кусты ежевики. Сердце громко колотилось о ребра.
– Проклятие! – шептал он. Снова заблудиться в лесу, а вокруг полным-полно врагов, а он с головы до ног в лошадиной крови… Допустим, такое с ним случилось впервые. Но остальное начинает складываться в неприятный обычай и на простую ошибку тут уже все это не свалишь. Тут же всплыла мыслишка о том, поверит ли Бледноснег ему на слово, когда он снова заявится в лагерь голодный и холодный, проблуждав по лесу пять дней. Если, конечно, ему удастся добраться до лагеря.
– Проклятие! – Во имя мертвых, как же болело у него колено. Война, как ни крути, очень дурно действует на колени.

Значит, не набег, а прямо-таки персик…
Бледноснег тяжело вздохнул, облизал с передних зубов сок чагги, пошевелил во рту языком и смачно сплюнул в кусты. Он ведь великий человек, и в этом не может быть никакого сомнения. Он был одним из четырех военных вождей Бетода. Он вел отряд на штурм Уффрита. Он прорвал строй Союза в тумане около Кумнура. Он всегда был человеком, которого все уважали, а если кто и не уважал, то, по крайней мере, не смел сказать об этом вслух. Но теперь во все это как-то не верится. Что теперь? Назад в лагерь, терпеть гнев Скейла.
Оставаться здесь совершенно незачем. Очень непохоже на то, что все вдруг изменится и пойдет как надо. Внезапность – все равно что девственность. Воспользоваться ею можно только один раз, и, как правило, результат бывает удручающе плачевным. Бледноснег хмуро посмотрел на сумятицу, творившуюся там, где расположенное на склоне поле примыкало к лесу, затем на Дерибана, скорчившегося под кустом и с жалким видом прижимавшего к рассеченной голове окровавленную тряпку. Настоящий воин прежде всего должен соображать, когда нужно прекращать бой.
– Пусть трубят в рог. Сегодня у нас тут больше толку не будет.
Дерибан кивнул, махнул рукой, подавая знак, и окрестности огласил звук рога, а Бледноснег уже отвернулся от неудавшейся стычки и зашагал через кусты, не забыв низко пригнуться и медленно покачивая головой на ходу.
Когда-нибудь… Когда-нибудь он все же устроит идеальный набег.

Пендель услышал негромкий звук рога. Выглянув между спицами тележного колеса, он увидел людей, бегущих к лесу. Северяне отступали. Накатившее на него облегчение оказалось столь сильным, что он чуть не закончил то дело, которое не успел начать в лесу. Но времени для облегчения в переносном, в прямом ли смысле у него не оставалось. Капитан Бронкенхорм наверняка уже мчится с подразделением, и если кто-нибудь увидит, как Пендель, прячется под телегой, выглядывая из-за колеса, будет неладно. Из штаба маршала Пенделя уже выгнали. Он плохо представлял себе, куда может угодить тот, кого выгонят из охраны обоза, и не имел никакого желания точно выяснять это.
Он тщательно осмотрелся, чтобы удостовериться, что его никто не видит, в очередной раз подтянул брюки, в очередной раз проклял сломанную пряжку и выскочил из-под фургона. И громко ахнул, чуть не споткнувшись о труп солдата Союза, под рукой которого лежал окровавленный меч. И широко улыбнулся. Более чем кстати. Он поспешно нагнулся, подхватил оружие, с воинственным видом выпрямился во весь рост и решительно зашагал через вытоптанные посевы, размахивая украденным мечом.
– Ну-ка, вернитесь, поганцы! Я вам всем покажу, что такое добрая сталь! Вылезайте, чтоб вам пусто было!
Убедившись, что на него устремлено множество глаз, он гневно швырнул меч наземь и заорал, повернувшись к лесу:
– Трусы!

Кто-то что-то орал, но Горст не слушал. Он смотрел на один из трупов. Молодой офицер армии Союза с разрубленной головой, половина лица разворочена до неузнаваемости, а на второй, с потеками крови, застыла лукавая мина, как будто он только что сделал вопиюще непристойное предложение.
Он ведь представлялся; как же его имя?  Горст скорчил гримасу, как будто рассчитывал таким образом получить ответ, но тщетно. Честно говоря, я не слушал его . Горст припомнил: офицер говорил, что был женат. Что-то говорил о ребенке. Бернс, что ли? Фернс?  Горст припомнил ощущение, когда конец его меча мимолетом зацепился за что-то. Я почти не заметил этого события. А для него оно оказалось концом всего . Не то чтобы Горст был уверен, что дело обстояло именно так. Возможно, это сотворил его клинок. Возможно, чей-то чужой. Совсем недавно тут не было недостатка в смертоносной стали, а что-то сказать с уверенностью о подробностях боя очень трудно. 
Горст тяжело вздохнул. А какая, в общем-то, разница? Неужели он был бы менее мертв, если бы его голову раскроил меч северянина?  Он вдруг обнаружил, что наклонился и, взявшись руками за лицо мертвеца, пытается придать ему более благообразное выражение, но, несмотря на все его старания, окровавленная плоть сохраняла ту же вызывающую ухмылку.
Должен ли я терзаться угрызениями совести? Перед новорожденным ребенком? Перед нищей вдовой? Перед всей семьей, которая соберется, чтобы услышать обнадеживающие вести об успешном ходе войны, а вместо этого разрыдается над полученным письмом? Завывая, раздирая одежды! Этот Вернс, или Пернс, или Смернс никогда больше не заявится на зимний фестиваль!  Горст надул щеки. Он чувствовал лишь легкое раздражение, постоянный фон его общей разочарованности в жизни, и столь же легкий дискомфорт от того, что сильно вспотел под доспехами. Какое же все-таки я чудовище, если несколько капель пота тревожат меня сильнее, чем собственноручно совершенное убийство? 
Горст проводил хмурым взглядом нескольких отставших северян, скрывающихся в лесу. Так же хмуро он смотрел на солдат, которые изо всех сил старались сбить пламя, уже перекидывающееся на другие повозки. На офицера Союза с расстегнутым поясным ремнем и сползающими брюками, который размахивал окровавленным кулаком. Еще более хмуро он смотрел на домик, стоявший почти на самой вершине холма, и его чуть приотворенную дверь. Он выпрямился, обхватил рукоять своего длинного меча и побрел вверх по склону.

Судя по тому, что Трут видел сквозь щель приоткрытой двери, стычка закончилась. А вот за кем осталась победа, было пока неясно. По своему, отнюдь не самому бурному опыту он знал, что далеко не после каждого сражения можно сразу сказать, кто победил. И, кстати говоря, в результате сражений вообще мало о ком можно твердо сказать, что, дескать, вот он, победитель. Несколько человек погибло – он видел трупы, – и судя по звукам, было немало раненых. И умирающих лошадей. Несколько повозок горело; от подожженных возов с сеном занялись ближайшие фургоны. Северян отогнали, и те из них, кто замыслил бегство, ограничились тем, что выпустили с лесной опушки стрелу-другую. Но, похоже, для Трута все закончилось благополучно – его дом не сожгли…
– Вот погань! – буркнул он сквозь зубы. К дому направлялся тот же самый верзила из армии Союза. Тот самый, у которого голос дурацкий. Который назвался Горстом. Шагал к дому, повесив голову, все еще сжимая в кулаке рукоять тяжелого меча и выпятив массивный подбородок с видом человека, задумавшего какое-то черное дело. – Погань.
Такие вот происшествия очень дурно влияли на людей. Даже на тех людей, которые в иных обстоятельствах могли бы оказаться вполне приличными. Когда случалось что-то подобное, люди начинали искать виновных, и Трут знал, что вину удобнее всего будет взвалить на него. На него и детей.
– Что происходит?
Трут поймал дочь за руку и повел обратно в заднюю комнату; его горло перехватило от страха, и он с трудом выговаривал слова:
– Риама, слушай меня внимательно. Иди к задней двери и будь готова открыть ее, если услышишь, что я закричу «беги». Беги, понимаешь? Делай все то, о чем мы с тобой уже говорили. Беги прямо к старому Наирну, а я подойду позже.
Глаза на бледном лице девочки раскрылись во всю ширь.
– Точно подойдешь?
Во имя мертвых, как она похожа на мать!
– Конечно, подойду, – ответил он, потрепав дочку по щеке. – Я же сказал, значит, сделаю. И не плачь, на тебя ведь Кован смотрит.
Девочка обняла отца, и он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, попытался отодвинуть ее от себя, но она вцепилась еще крепче и не желала отпускать, и ему нужно было разогнуть ее пальцы, но он не мог заставить себя сделать это.
– Иди, пожалуйста, – прошептал он, – иди прямо к…
Дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, да так, что с балок посыпалась пыль. Это явился офицер Союза, почти занявший своим массивным телом яркий прямоугольник дверного проема. Сделав еще один быстрый шаг, он оказался в доме; Трут уставился на него, стиснув зубы и держа в одной руке топор, а в другую руку вцепилась Риама, прятавшаяся за его спиной. Горст вдруг остановился, его лицо находилось в тени, освещенным остался лишь край тяжелого подбородка, зато доспехи и меч ярко блестели на солнце. И подбородок, и доспехи, и меч были густо вымазаны в крови.
Наступило продолжительное напряженное молчание. Трут слышал частое испуганное дыхание Риамы, да чуть слышно скулил Кован, да у него самого дыхание клокотало в горле рыком, и он все гадал, который из этих звуков станет для него последним.
Казалось, будто они простояли так целую вечность, и в конце концов заговорил офицер Союза, заговорил тем же странно высоким голосом, который прозвучал в тишине ужасающе резко:
– У вас… все в порядке?
Пауза. Затем Трут чуть заметно кивнул.
– Все хорошо, – сказал он, сам удивившись тому, насколько твердо прозвучал его голос, хотя сердце бухало, как молот в преуспевающей кузнице.
– Я… глубоко сожалею. – Горст опустил взгляд, как будто впервые сообразил, что держит в руке меч. Он сделал было движение, чтобы убрать его в ножны, но видимо, заметив, что клинок покрыт липкой кровью, как нож резника на бойне, решил этого не делать. Так и стоял в неудобной позе, немного повернувшись боком. – Об… этом. 
Трут сглотнул. Ладонь у него так вспотела, что топорище сделалось скользким.
– О чем сожалеете?
Горст пожал плечами:
– Обо всем. – И он сделал шаг назад, но едва Трут решил, что можно немного расслабиться, как пришелец вновь остановился и положил что-то на угол стола. – За молоко, – затем он, пригнувшись, прошел под низкой притолокой и сбежал по скрипучим ступеням крыльца Трутова дома.
Трут зажмурился и некоторое время просто дышал, наслаждаясь тем, что остался цел и невредим. Затем он подался к двери и кончиками пальцев почти полностью закрыл ее. Взял монету, оставленную южанином, взвесил на ладони. Серебряный кружок, ребро которого тускло поблескивало в полутьме, оказался увесистым. За него можно было купить сотню таких чашек молока. Тысячу. Эта монета окупала и тех кур, что отобрали солдаты, и, пожалуй, даже часть его загубленного урожая. Он медленно зажал монету в кулаке, еле-еле удерживая дрожь, а потом вытер глаза рукавом.
Потом он повернулся к детям, которые, не отрываясь, смотрели на него из полутьмы:
– А теперь давайте-ка убирайтесь в заднюю комнату, – мягко произнес он, – и не показывайтесь никому на глаза.
Когда он вновь выглянул за дверь, ему пришлось прищуриться от яркого света. Верзила-офицер Союза шел прочь, повесив голову и пытаясь вытереть лезвие меча слишком маленькой для этой цели тряпицей. А дальше уже начали копать могилы. И копали их в аккурат посередине поля Трута, вытаптывая остальной уцелевший к тому времени ячмень. Трут аккуратно положил топор на стол, покачал головой и сплюнул.
А потом встал в двери и смотрел, как Союз уничтожал его урожай.

Третий лишний

Талин, осень 587 года 

Шев оперлась локтями о парапет, так что плечи поднялись к ушам, а пальцы расслабленно болтались перед носом, и негромко присвистнула:
– Зевак-то собралось… С ума сойти.
Она странствовала ничуть не меньше любой другой женщины Земного круга. Столько может странствовать только такая женщина, у которой полжизни проходит в бегах. Но даже ей не сразу удалось вспомнить, где же она видела подобную толпу. Разве что в Адуе на представлении народу первородного сына и наследника короля Союза, хотя тогда она больше думала о своем пустом брюхе, нежели о забитых людьми улицах. Может быть, когда ее занесло в Дармиум, а там как раз казнили Кабриана, но насчет того раза трудно сказать что-нибудь наверняка, потому что тогда у нее слишком сильно все болело и она очень спешила. Определенно, в Великом Храме Шаффы, когда пророк Халюль самолично спустился с гор, чтобы обратиться с проповедью к паломникам, собравшимся по случаю Нового года, и даже Шев прониклась капелькой благочестия (пусть на считаные мгновения, но все же…).
Но в Стирии ничего подобного она еще не видела.
Здесь собрались все жители Талина и ближайших окрестностей, и толпа была настолько многолюдной и так тесно спрессованной, что казалось, будто она состояла не из отдельных людей, а представляла собой цельную бесформенную безмозглую опухоль. Лестница древнего Сената бурлила, и огромная площадь кипела, выплескиваясь в примыкающие улицы, в каждом окне торчали лица, на всех крышах расселись зрители. На Звенящий мост, и на Чаячий мост, и на мост Поцелуев, и на мост Шести Обещаний нельзя было втиснуть ни единого человека, разве что сбросить кого-то в воду. Парочка, кстати, уже свалилась. Но неудачники выбрались из воды чуть ниже по течению и, оставляя за собой лужи, пытались пробиться хоть куда-нибудь, чтобы все же посмотреть церемонию.
Как-никак подобную церемонию не каждый день увидишь.
– Будем надеяться, что все обойдется лучше, чем в прошлый раз, когда мы короновали короля Стирии, – сказала Шев.
Витари с бокалом вина в руке перегнулась через перила балкона.
– О, думаю, что нынче все пройдет вполне нормально.
– На помосте лежат трупы пяти самых могущественных вельмож на свете.
– Ничего лучшего и желать нельзя. Если, конечно, за твоей спиной стоит шестой. И Витари с усмешкой посмотрела на человека, которому служила – великую герцогиню Монцкарро Муркатто. Самая могущественная женщина мира застыла посреди находившегося внизу обширного помоста, неподвижная, как те статуи, которые быстро, как грибы росли по всей Стирии, пока два ее канцлера – Скавьер и Груло – соперничали между собой по части того, кто воздаст более звучную хвалу ее служению на благо нации.
Судя по всему, во время подготовки к этому радостному событию ее портные и оружейники трудились так же напряженно, как и ее солдаты и шпионы. Ее одеяние походило на платье королевы и на доспехи полководца, нагрудник кирасы ярко сверкал на солнце, позади тянулся длинный шлейф, расшитый золотыми змеями, а на боку висел меч. Она никогда и никуда не выходила без меча. Шев слышала разговоры, что она, дескать, даже спит с мечом. Другие уточняли, что меч заменяет ей любовника. Впрочем, в лицо ей такого никто не говорил.
Умные люди очень тщательно обдумывают, что стоит говорить в лицо Змее Талина, а от чего лучше воздержаться.
Шев вздохнула.
– Это штормовой прилив, который, невзирая на свою силу, ни одной лодки не сдвинет.
– Я всю жизнь только и знаю, что выгребать обломки, оставшиеся после чьих-то еще штормовых приливов, – отозвалась Витари. – Но я уверена, что эта коронация пройдет благополучно.
– Не сомневаюсь, что вы об этом позаботились. – Там, внизу, были солдаты в сияющих доспехах и с наградным оружием, но их было немного и стояли они только для вида. Наивный зритель мог бы подумать, что благодаря народной любви великой герцогине Монцкарро и ее сыну охрана не требуется.
Во всяком случае, в таких делах.
Сверху она хорошо видела агентов в толпе, в окнах с самым лучшим обзором, по углам и в других удобных точках. Остроглазый мальчишка, размахивающий флажком Талина. Женщина, торгующая выпечкой с несколько меньшим энтузиазмом, чем следовало бы ожидать. Мужчина в чересчур мешковатом пальто. Их отличало внимание, с которым они смотрели по сторонам. И настороженные позы.
Наверняка здесь присутствовали и другие агенты, которых не мог различить даже взгляд Шев, сделавшийся благодаря опасностям, сопровождавшим ее всю жизнь, острым, как игла.
Да. Шайло Витари склонна была полагаться на случайности едва ли не меньше всех из тех, с кем доводилось встречаться Шев.
– Вам следовало бы находиться там. – Она кивнула на три шеренги из солдат, моряков, банкиров, бюрократов, видных горожан и расплывающихся в улыбках аристократов, выстроившихся в тылу помоста и гревшихся в теплых лучах могущества великой герцогини. – Вы сделали для этого больше, чем кто-либо другой.
– Кого выделяют, тех и проклинают. – Витари глянула искоса на Шев, и это «искоса» было настолько косым, что более косым и представить нельзя. – Тем из нас, кто работает в тени, лучше там и оставаться. А на свет пусть лезут всякие пустобрехи – вот эти, например.
Скавьер и Груло наконец-то добрались до завершения своей поздравительной речи; оба в златотканых одеждах, обливались потом от своих ораторских усилий. По мнению Шев, это парное представление получилось очень скучным: многократно повторяемые в различном порядке заклинания, содержавшие в себе от силы четверть правды, о верности, справедливости, роли вождя и необходимости хранить единство. По собственному опыту она знала, что народ хранит единство, лишь покуда оно устраивает его, и ни мгновением дольше.
Когда канцлеры отступили назад, говорливая толпа смолкла. С золоченого кресла поднялся облаченный в простые белые одежды мальчик, уверенно и спокойно направившийся к переднему краю помоста. По пятам за ним длинной тенью следовала мать, державшая облаченной в перчатку правой рукой корону из золотых листьев.
Если ее сын благосклонно улыбался толпе, то мать шарила по ней леденящим взглядом, как будто рассчитывала отыскать среди многих тысяч людей тех, кто осмелится посмотреть ей в глаза. Осмелится бросить ей вызов. Дерзнет выказать хоть намек на сомнение в происходящем.
Великий герцог Орсо, присутствуй он здесь, наверняка выказал бы сомнение, но Муркатто убила его, обоих его сыновей, и обоих его генералов, и его телохранителей, и его банкира для комплекта, и забрала его город себе.
Возражения высказывали знатные аристократы Этрисани и Сипани, Никанте и Аффойи, Виссерина и Вестпорта, и она одного за другим подкупала их, запугивала или давила подошвой своего латного сапога.
Несколько виднейших граждан Осприи вслух усомнились в том, что Муркатто действительно родила сына от их обожаемого, ныне покойного герцога Рогонта, и их головы, в конце концов, оказались на пиках над городскими воротами, где теперь, в тучах мух, источали куда более красноречивую вонь разложения.
Больше всех возражал Его Августейшее Величество король Союза, но Муркатто обставила его и в политической, и в военной игре, по одному выведя из этой игры его союзников, после чего трижды побила его на поле боя и заслужила признание себя величайшим полководцем столетия.
Так что в том, что нынче никто не решался возражать, не было ничего удивительного.
Удовлетворенная полнейшей тишиной, которая может быть порождена только всеобъемлющим страхом, великая княгиня двумя руками подняла корону высоко над головой сына.
– Коронуется Джаппо мон Рогонт Муркатто! – провозгласила она, медленно опуская корону, а голос ее, отраженный от фасадов зданий, окружавших площадь, эхом подхватили возгласители, рассеянные в толпе, – Великий герцог Осприи и Виссерина, протектор Пуранти, Никанте, Борлетты и Аффойи. – Король Стирии! – И она возложила корону на каштановые кудри сына.
– Король Стирии! – единым громоподобным голосом повторила толпа, а затем по ней пробежала рябь, послышался почти столь же громкий шелест, и все присутствовавшие, невзирая на крайнюю тесноту, преклонили колени. Муркатто отступила назад и скованно присела. Очевидно, те, кто шил ее одежды, не предвидели для великой герцогини возможности встать на колени.
Шев заметила лишь одного человека, который не поступил так, как все. Ничем не примечательный мужчина в ничем не примечательной одежде стоял, скрестив руки на груди, подле колонны на ступенях Сената. Ей показалось, что он взглянул на Витари, кивнул, и та ответила ему чуть заметным кивком.
Король Джаппо стоял и улыбался. Всего семи лет от роду, он был совершенно спокоен и держался перед этой колоссальной толпой с такой непринужденностью, что ему позавидовал бы сам Иувин.
– О, встаньте, встаньте! – крикнул он мелодичным высоким голоском.
В толпе раздались смешки, тут же заглушенные громоподобным воплем восторга. С незанятых людьми крыш взметнулись перепуганные птицы, и все колокола в городе зазвонили в честь счастливого события. Витари подняла бокал, предложив без слов само собой разумеющийся тост, и Шев прикоснулась кольцом к откликнувшемуся легким звоном хрусталю. Внизу, на помосте, великая княгиня обнимала своего сына и улыбалась. Такое зрелище можно был увидеть ненамного чаще, чем коронацию короля Стирии, хотя ее улыбке мало кто позавидует.
– Она совершила невозможное! – Шев пришлось наклониться к собеседнице и кричать в голос, чтобы та услышала ее за шумом.
– Она объединила Стирию! – Витари одним продолжительным глотком опустошила бокал.
– По крайней мере, большую ее часть.
– Ну, дело еще не закончено.
Шев медленно покачала головой, наблюдая за процессией виднейших граждан Стирии, подходивших к королю Джаппо, чтобы раболепно приветствовать его под ястребиным взором его матери.
– Интересно, сколько народу должно было умереть, чтобы он получил эту золотую шапку?
– Немало, но не больше необходимого. Постарайся утешиться мыслью, что без твоей работы война оказалась бы куда более кровопролитной.
Шев поморщилась.
– На мой вкус, крови все равно пролилось более чем достаточно. Я рада, что все кончилось.
– Мечи, может быть, и вложили в ножны, но война продолжается. Теперь нам предстоит перейти на темные поля потаенных битв, где пользуются весьма утонченным оружием, и иметь дело с самым немилосердным полководцем Союза.
– Калекой? – пробормотала Шев.
Играя желваками на щеках, Витари хмуро посмотрела сверху вниз на вновь провозглашенного короля Стирии.
– Его невидимые легионы уже в пути.
Прежде чем ответить, Шев кашлянула, прочищая горло.
– Пока они сюда не добрались… можно ли поинтересоваться, не припасла ли ее светлость что-нибудь для меня?
– О, у ее светлости прекрасная память, и она никогда не забывает долги, что герцог Орсо и его сыновья подтвердили бы, окажись у них такая возможность. – Витари извлекла небольшой бумажный свиток. – Муркатто всегда расплачивается сполна.
Теперь, когда дошло до дела, Шев почувствовала необъяснимую, беспричинную тревогу. С наигранной решительностью она выхватила из пальцев Витари свиток, нырнула с залитого солнцем балкона в полутемную раззолоченную комнату и развернула на столе свиток, содержащий несколько абзацев рукописного текста.
– Третьего дня… неважно, неважно… засвидетельствовано… неважно… я, Хоральд Гаста, известный также как Хоральд Палец из Вестпорта, настоящим сообщаю, что дарую полное свое прощение воровке Шеведайе уль Канан мут Майр… – Она вскинула голову. – Воровке?
Вошедшая с балкона Витари вздернула медно-рыжую бровь.
– А ты предпочла бы шпионку?
– Я предпочла бы… – Что она предпочла бы? – Может быть, специалист по добыванию?
Витари громко фыркнула.
– Лично я предпочла бы, чтоб моя задница была такой же упругой, как двадцать лет назад. Мир нужно принимать таким, какой он есть.
– Если хотите знать мое мнение, то задница ваша и сейчас выглядит отлично.
Витари прищурила глаза, и Шев снова прокашлялась.
– Ладно, воровка так воровка. – Она продолжила чтение. – За все причиненные мне обиды, включая подлое убийство моего сына Крэндала… Подлое? Подлым в этой истории было только то, то он заявился с четырьмя мужиками убивать меня! Я зарубила его топором, глядя ему в лицо, и это было самое меньшее, чего он заслуживал. Я…
– Шеведайя, слова – это всего лишь слова. Пусть себе выражается как хочет. – Витари с полузакрытыми глазами махнула рукой. – Не следует тратить нервы из-за всякой пакости.
– Верно сказано! – Шева набрала в грудь воздуха и вернулась к документу. – Настоящим я сообщаю, что отказываюсь от всех прав на месть и на требования возмещения и торжественно клянусь при условии отсутствия в дальнейшем существенных обид в мой адрес не причинять целенаправленного вреда вышеупомянутой Шеведайе или кому-нибудь из ее партнеров. – Она пробежала глазами остаток текста, внимательно всмотрелась и фыркнула:
– И где же подписался великий и ужасный Хоральд Палец?
– Не знаю, какой он великий и какой он ужасный, но писать этот ублюдок умеет не лучше, чем я – петь.
– А вы не умеете петь?
– Мне доводилось зарабатывать на жизнь, пытая людей, но у меня никогда не хватало жестокости заставлять их слушать мое пение.
– Но разве это действительно?
– Это чушь собачья. Но Хоральд дал слово лично великой герцогине. Вот это действительно, а не то за ним образуется еще один должок. Он же не дурак. Он соображает.
Шев закрыла глаза, медленно глубоко вздохнула и почувствовала, что улыбается.
– Я свободна, – прошептала она. – Да возможно ли это? Через столько лет! Я свободна, – повторила она, быстро мигая, чтобы прогнать подступающие слезы, и тут ее колени ослабли, и она рухнула в ближайшее кресло. И так и сидела с закрытыми глазами, думая о том, что она может вот так сидеть с закрытыми глазами, не оглядываясь то и дело, не вздрагивая от каждого шороха, не присматривая заблаговременно пути для бегства, не планируя, куда это самое бегство направить.
Боже, она свободна!
– Значит… – она открыла глаза, – значит, все кончено?
Витари уже наливала себе очередной бокал вина.
– Если только ты не захочешь снова взяться за дело. Для лучшего во всей Стирии… специалиста по добыванию я всегда найду занятие.
– О нет! – воскликнула Шев, скрутив свиток и поворачиваясь к двери. – Прямо с этого часа я приступаю к тихой жизни.
– Пробовала я тихую жизнь, – Витари подняла бокал к свету, и прошедший сквозь него солнечный луч окрасил ее хмурую усмешку в кроваво-красный цвет. – С неделю примерно. Адски скучное занятие.
– Боже, я согласна и поскучать! – Шев пришлось выкрикнуть эти слова во весь голос, чтобы услышать хотя бы самое себя сквозь очередной всплеск аплодисментов, приветствующих короля Джаппо и сотрясающих землю. – Просто жду не дождусь!

Она перепрыгивала через две ступеньки, и топот звонко отдавался в глухой, облупленной, разукрашенной пятнами плесени лестничной клетке. Бумагу с подписью Хоральда внизу она сжимала руке так, будто она являлась пропуском в счастливую новую жизнь – чем она и в самом деле являлась, – и улыбаясь так широко, что даже щеки болели, выстраивала в уме восхитительные сцены того, что произойдет, когда она распахнет дверь и Каркольф поднимет голову.
– Все кончено! – воскликнет запыхавшаяся и очень привлекательно растрепанная Шев.
Одна из золотых бровей приподнимется и изогнется вот так.
– Кончено с этим заданием?
– Вообще со всем этим. Хоральд Палец дал слово. Погоня закончена. Я свободна. – Она медленно пройдет вперед, а их взгляды будто сцепятся. – Мы  свободны.
Она представляла себе морщинки, которые появятся от счастливой улыбки вокруг глаз Каркольф, ямочки в уголках губ. Ах, эти ямочки, каждая из них врезалась в ее паять, словно молитва, заученная от всего сердца.
– Мы свободны!
Каркольф упрет руки в бедра, высунет в углу рта кончик языка, качнет головой, подзывая Шев к себе, и они упадут в объятия друг дружки – и Шев окунется лицом в аромат, который еще немного и показался бы кислым, но каким-то образом делающийся от этого еще слаще. Боже, Шев чуть не наяву ощущала его, он щекотал ей нос. Может быть, они вдохнут ноздрями немного кислотной жемчужной пыли и будут танцевать вдвоем – Шев, хотя она на голову меньше ростом, конечно, будет вести, и они обе будут хохотать над меланхоличной, больше похожей на звуки пилы, игрой нищего скрипача, расположившегося внизу на площади в надежде заработать несколько медяков.
Может быть, они, глядя друг дружке в глаза, переступят важную грань, и Шев удастся задобрить ее, подобрав нужные ласковые слова, как задабривают злую кошку через дыру в заборе. Тогда Каркольф рассказала бы ей, кто же она такая на самом деле, что же она на самом деле чувствует, и позволит себе сбросить обычную ехидно-улыбчивую маску, и приоткроет ненароком свою прекрасную уязвимую тайную сущность, которая, как всегда была уверена Шев, скрывалась в ней. Может быть, она даже шепнет ей на ухо свое имя. Особое, никому не известное имя, которое будет употреблять только Шев и только наедине. Конечно, такого трудно ожидать, но какой смысл выдумывать вероятные события?
Потом они, конечно, будут целоваться, но сначала потолкаются, потрутся, пощиплются, почувствуют друг дружку, как мастера-фехтовальщики в начале дуэли. А потом жадно, суматошно языками, зубами… Шев запустит пальцы в волосы Каркольф, и их лица сблизятся. Когда она представила себе это, ее штаны заполнились приятным теплом. За поцелуями под одежды полезут руки, а потом одежды полетят на пол, а их хозяйки окажутся в постели и останутся там до тех пор, покуда комната не заполнится запахом удовлетворенных женских тел, наверстывающих то, что пропустили за минувшие годы, а вставать они будут только для того, чтобы занюхать еще немного пыли и, может быть, заварить чаю – нагишом – в изумительном чайном сервизе Шев, а утром…
Нетерпеливо взлетевшая было рука замерла на полпути к дверной ручке, улыбка медленно угасла, а с нею улетучилось и тепло из штанов.
Утром, ранним серым утром, пока Шев еще будет сладко посапывать, вытянувшись на липких простынях, Каркольф бесшумно выскользнет из комнаты, спрятав улыбающееся лицо под капюшоном и, вероятнее всего, уложив в висящую на плечах сумку изумительный чайный сервиз Шев (а заодно и все прочие ценные мелочи, которые попадутся ей на глаза), и скроется в тумане, чтобы пропасть без следа. До тех пор пока ей снова что-то не понадобится.
Шев не особенно любила быть честной с собою. Да и кто такое любит? Но если позволить себе хоть на миг взглянуть правде в глаза, придется признать, что уже несколько лет дела обстоят именно так. Каркольф уже не раз кидалась ей в объятия, но мгновенно выворачивалась из них. Как правило, оставляя Шев в куче неприятностей, от которых приходится удирать сломя голову или даже плыть, как в ходе одного памятного события, когда то довольно-таки огромное купеческое судно вдруг взяло и перевернулось.
Тяжело сглотнув, она хмуро посмотрела на дверную ручку.
Это не фантазии, это жизнь. А жизнь имеет скверную привычку больно бить ее по губам. По тем, что между ног.
С другой стороны, как еще она могла поступить? Если хочешь стать новым добропорядочным человеком, ведущим новую добропорядочную жизнь, нужно того человека, которым ты была прежде, оставить позади, как змея оставляет сброшенную кожу. Нужно перестать перебирать свои болячки и обиды, как скупец перебирает свои монеты, отодвинуть их в сторону и освободиться от них. Нужно научиться прощать и научиться доверять не потому, что этого заслуживает кто-то другой, а потому, что этого заслуживаешь ты сама.
Поэтому Шев набрала в грудь воздуха, спрятала свою тревогу за улыбкой и распахнула дверь.
– Я!.. 
Ее комната была разгромлена.
Мебель разломана и изрублена топором, занавески сорваны и изрезана. Шкафы повалены, а красивые книги – Шев не читала, но их наличие позволяло ей ощущать себя весьма культурной особой – разбросаны. Лампы с мраморной каминной доски сбивали, похоже, молотом. Каркольф постоянно уверяла ее, что портрет ухмыляющейся женщины с огромными грудями, который она повесила над камином, был подлинным творением Аропеллы. Шев неизменно сомневалась в этом. Этому вопросу предстояло навсегда остаться нерешенным, поскольку кто-то изрезал полотно на мелкие кусочки – груди и все прочее.
Им показалось мало просто сбросить на пол ее изумительный чайный сервиз, они тщательно растоптали каждую чашечку, расколотили каждое блюдце. Кто-то отбил у чайника носик и ручку, а потом, похоже, еще и помочился туда.
Чувствуя, как по коже бегут мурашки от ужаса, Шев прошла по хрустевшим под ногами щепкам через комнату и толкнула перекошенную дверь спальни.
Каркольф лежала, вытянувшись, на полу.
Шев громко ахнула, ринулась к ней, рухнула на колени.
Всего лишь ее одежда. Всего лишь ее одежда, вываленная из разбитого сундука, валявшегося на боку, так что все его содержимое вывалилось на пол, словно кишки из распоротого живота трупа. Фальшивое дно выломано, и фальшивое дно фальшивого дна тоже выломано, поддельные документы расшвыряны, фальшивые драгоценные камни тускло поблескивали в полутьме.
В комнате сильно и неприятно пахло, но отнюдь не удовлетворенным женским телом. Флакон с духами Каркольф разбили о стену, и ее запах был почти удушающим, был вызывающим оскорблением, накладывающимся на боль от ее пропажи. Роскошная перина, стоившая всех когда-либо украденных Шев медяков, как она говорила себе каждый вечер, вытягиваясь на ней, была порезана, изрублена, перья из нутра валялись кучами, мелкие пушинки плавали в воздухе в сквозняке, влетавшем сквозь раны распоротых штор.
А на куче загубленных подушек устроился лист бумаги. Письмо.
Шев забралась на кровать и трясущимися пальцами схватила его. Там почерком с чрезмерно сильным наклоном было написано:

«Шев,
давно не виделись.
Каркльф у меня, в форте Бурройи на Карповом острове. Тебе лучше бы прийти побыстрее, пока мне не наскучила болтовня. И лучше приходи одна, потому что я побаиваюсь толпы.
Хочу всего лишь поговорить.
Для начала.
Хоральд».

И внизу та самая подпись. Та самая треклятая идиотская подпись, которая, как она умудрилась каким-то образом убедить себя, должна была обезопасить ее от всего этого.
Сколько-то времени она стояла посреди спальни. Не двигаясь, ничего не говоря, даже будто не дыша. Утрата ощущалась, словно клинок, всаженный в брюхо. Утрата любовницы, утрата жилья, утрата свободной радостной жизни, которая казалась столь близкой, что она почти ощущала ее вкус.
До сих пор худшие ее ощущения сводились к тому, что Каркольф может отказаться от нее. Чувства Каркольф представляли собой скорее капкан для Шев, нежели ловушку, гостеприимно распахнувшуюся перед ними обеими. Знать бы заранее.
В жизни полным-полно вариантов и хуже, чем те, что ты представляешь в своем воображении, и они-то по большей части и случаются.
Она поймала себя на том, что с силой стиснула кулак, смяв в ладони никчемный документ, ради которого рисковала жизнью. Она швырнула его в закопченный камин и до боли стиснула челюсти.
Ничего пока не пропало. Всего лишь украдено. А Хоральду Пальцу следовало бы хорошенько подумать, прежде чем обворовывать лучшую воровку Стирии.
Она неторопливо подошла к стене возле камина, подняла с пола бронзовый бюст Байяза, широко размахнулась и, взвизгнув, грохнула лысым черепом в штукатурку.
Стена проломилась, как тонкая фанера – какой она и была в действительности. Носом Байяза Шев отломила несколько самых длинных и острых щепок, запустила руку внутрь, нащупала веревку и натянула. На другом конце она ощутила приятную тяжесть своей большой черной сумки, умиротворяюще позвякивающей металлом.
В этом мешке находилось то, что было ей по-настоящему нужно. На случай, если придется бежать. Но Шев бегала уже полжизни, и это ей надоело.
Кое с чем можно было покончить только одним способом.
Пришло время драться.

О да, Шеведайя шла путем падений и потерь.
Она срезала кошельки в самых низкопробных борделях Сипани, муравейниках порока, где жижа болота, на котором был выстроен город, бесконечно просачивалась обратно в погреба, где слово «невинность» не то что не употреблялось, а было просто неизвестно. Она умудрилась выжить среди нищих в Уль-Хатифе и среди нищих, воровавших у нищих и закладывавших нищих и даже тех, кто побирался среди более удачливых нищих. Ей доводилось ютиться в воровских притонах, шулерских притонах и даже в мертвецких в Никанте, в Пуранти, в Аффойе, в Мусселии, и всегда она покидала эти места с потяжелевшим кошельком. Она подкупала всякую продажную сволочь, чтобы угодить какой-то другой продажной сволочи посреди гнилых причалов Виссерина, где после того как Никомо Коска завоевал титул великого герцога, порядка стало меньше, чем даже при полном беззаконии. Вместе с мародерами она выворачивала карманы мертвецов в истерзанном войной Дармиуме, в охваченной чумой Калкисе, в вымиравшей от голода Далеппе, в пылающей Дагоске. В дешевых курительных заведениях Вестпорта она чувствовала себя настолько в своей тарелке, что ее наивысшим стремлением было когда-нибудь открыть свой такой же Дом дыма.
О да, Шеведайя шла путем падений и потерь, но, войдя в трухлявые двери «Утехи герцога» в Талине, она подумала, что столь гнусной дыры ей еще не доводилось посещать.
– Он что, сифилисом тут утешался? – прохрипела она, зажав рот ладонью.
Здесь воняло телами, которые не мылись веками, может быть, наоборот, ежедневно мылись в дерьме и уксусе. Когда глаза Шев привыкли к дымному, как в аду, мраку, она разглядела совершенно гнусные фигуры неопределенных рас и неопределенного пола, валявшиеся пьяными в хлам, в дымину, вусмерть и просто пьяными. Люди истязают друг друга. Люди истязают самих себя. Люди своими руками разгребают себе самую податливую и прямую дорогу к смерти. Один валялся лицом в собственной блевотине, пуская пузыри и хлюпая при каждом вдохе и выдохе, а то ли крохотная собачонка, то ли огромная крыса жадно подъедала лужу с дальнего от ее создателя края. Звук, о котором Шев решила было, что это спиртное, утекающее из бочки, издавал мужик, который стоял со спущенными по лодыжки портками и мочился, казалось, бесконечно, в ржавое ведро, одновременно ковыряя скрюченным пальцем в крючковатом носу. В темном углу двое, а может и трое, негромко хрюкали, накрывшись одним шевелящимся пальто. Шев понадеялась, что там всего лишь трахаются, но не решилась бы поручиться за это.
Она давно уже отрешилась от высоких мыслей о человеке и человечности, но если бы они у нее сохранились, то здесь, несомненно, развеялись бы прахом в мгновение ока.
– Бог оставил нас, – прошептала она, прищурив глаза в тщетной надежде не позволить нечестивому зрелищу навечно запечатлеться в ее памяти.
Главным экспонатом этого музея разложения, главной плакальщицей на этих похоронах всего, что можно поименовать пристойным, верховной жрицей этого святилища, завершающего растянувшееся на всю жизнь паломничество жалости к своей персоне, самоуничтожения и саморазрушения, являлась не кто иная, как давняя лучшая подруга Шев и ее же злейший враг – Джавра, Львица Хоскоппа.
Она сидела подле чахлого столика, поверхность которого оскверняли пустые кувшины, недопитые бутылки и мутные захватанные стаканы, и монеты, и фишки, и переполненные пепельницы, и несколько трубок с чаггой, и, по меньшей мере, одна с хаском, а мятые и засаленные карты валялись, словно конфетти. Напротив ее развалились трое солдат Союза, один со шрамом на бородатом лице, другой, судя по роже, заслуживал доверия не больше, чем крыса, пожиравшая блевотину, и третий, запрокинувший далеко-далеко через спинку стула голову с широко открытым ртом, так что острый кадык на тощей шее ездил вверх-вниз в такт негромкому похрапыванию и чуть ли не грозил проткнуть кожу – даже смотреть на него было больно.
Рыжая шевелюра Джавры представляла собой спутанную мочалку, куда набились пепел, слизь, объедки и еще какие-то куски, не поддававшиеся определению. Их не следовало даже пытаться опознать, ибо они так оскорбляли Бога, что он мог возжелать положить конец своему творению. Судя по всему, Джавра успела подраться и в этом притоне. Костяшки пальцев были перевязаны тряпками, на которых проступала кровь, на обнаженном плече – неописуемо грязная рубаха, которую она носила, где-то лишилась рукава – красовались ссадина и засохшая грязь, а на щеке темнели ушибы.
Шев не могла толком понять, какое чувство испытала, увидев ее. Облегчение из-за того, что она не покинула город. Угрызения совести за то ее состояние, до которого она довела себя. Стыд за то, что ей приходится обращаться к Джавре за помощью. Злость трудно сказать на что. Накапливающиеся на протяжении многих лет раны и разочарования постепенно превратились в груз, под которым она не могла устоять, не говоря уже о том, чтобы тащить его дальше. Но, как всегда, у нее не было иного выбора. Она отняла ладонь от лица и шагнула вперед.
От Джавры воняло. Еще хуже, чем в день их первого знакомства у двери Дома дыма, которым тогда владела Шев. Незадолго до того, как этот дом сгорел, а с ним сгорела и вся прежняя жизнь. Шев не собиралась смотреть, как ее жизнь горит вновь. Она просто не перенесла бы этого.
– Джавра, от тебя воняет, – сказала она.
Джавра даже не потрудилась оглянуться. Как ни старайся осторожно и незаметно подобраться к ней, она всегда каким-то образом догадывалась о твоем присутствии.
– Я давно не мылась.
Ее слова прозвучали не слишком внятно, и у Шев сердце оборвалось. Чтобы опьянение Джавры хоть как сколько-нибудь проявилось, ей нужно было пить несколько дней сряду. Но на сей раз она была героически, феерически, трагически пьяна. Джавра никогда не ограничивалась полумерами.
– Я была очень занята: пила, трахалась и дралась. Она откашлялась, повернула голову и звучно харкнула кровавой слюной под ноги Шев; впрочем, половина плевка вылетела из разбитых губ на рубашку, и Джавра вновь повернулась к столу.
– Я пьяна уже… – она подняла забинтованную руку, уставилась на нее, прищурилась и начала неловко разгибать пальцы. – Пила, трахалась, дралась и проигрывала в карты. – Стоило ей распрямить большой палец, как карты посыпались на пол. Джавра повернула голову, посмотрела на них и нахмурилась.
– Я даже считать не могу. – И она принялась по одной подбирать карты с пола негнущимися пальцами.
Пила, трахалась, дралась и проигрывала в карты. Уже сколько дней прошло, как я хоть один кон взяла? – Она громко рыгнула. Шев даже на расстоянии передернуло от зловония.
– Нет, недель. Я не соображаю толком, какой стороной карты поворачивать.
– Джавра, мне нужно с тобой поговорить.
– Позволь, я тебя представлю. – Джавра взмахнула рукой в сторону солдат Союза и чуть не отшибла голову спящего тыльной стороной ладони. – Эта хорошенькая малышка – моя добрая старая подруга Шеведайя! Она как бы мой прихвостень.
– Джавра.
– Ну, значит, охвостье. Все равно. Мы обошли вместе половину Земного круга. С самыми разнообразными приключениями.
– Джавра.
– Значит, бедами. Все равно. А эти говнюки – из лучших солдат Его Августейшего Величества Высокого короля Союза. Бородатый поганец – лейтенант Форест. – Упомянутый поганец кивнул и добродушно улыбнулся Шев. – Тощий – ланс-капрал Йолк. – Спящий чуть заметно пошевелился, провел языком по растрескавшимся губам и издал какой-то слабый невнятный звук. – А тот везучий гад…
– Умелый гад, – буркнул тот, что был похож на крысу, не выпуская из пожелтевших зубов трубку с чаггой.
– Сержант Танни.
– Капрал, – снова поправил тот, глядя в карты сквозь густые клубы дыма.
– Он умудрился снова заработать разжалование, – сказал Форест. – Не поверите, за гусыню и шлюху.
– Она того стоила, – ответил Танни. – Да и шлюха была ничего себе. Огневая девка, между прочим. – И он, громко шлепнув, выложил карты на стол.
– Титьки Матери! – взвыла Джавра. – Опять!
– Есть некоторая разница… – пробормотал Танни, стискивая мундштук трубки зубами, – между перебрать и недопить… – он собирал со стола свой выигрыш в монетах доброй дюжины стран, – а в картах мне равных нет. Вся хитрость, как и почти со всем, что бывает в жизни, в том, чтобы поддерживать точное  равновесие.
– Удача, – нараспев произнесла Джавра, глядя прищуренными, чудовищно налитыми кровью глазами, как он собирал со стола свою добычу, – вот чего мне никогда в жизни не попадалось.
– Джавра…
– Дай-ка угадаю! – Она взмахнула рукой над столом и размазала размотавшимися повязками лужицу разлитого на столе пива. – Ты по самую свою хилую шейку угодила в какое-то редкостно вонючее дерьмо и примчалась, чтобы подкинуть и мне лопату-другую.
Шеведайя открыла было рот для язвительного ответа, но, оценив ситуацию, передумала.
– В общем, да. Хоральд захватил Каркольф. И хочет, чтобы я явилась к нему на Карпов остров. – Она не без труда выталкивала эти слова сквозь стиснутые зубы. – Мне бы очень пригодилась твоя помощь.
Джавра фыркнула, да так энергично, что на распухшую верхнюю губу вылетела сопля. Сама она этого, кажется, не заметила.
– Видите, парни? Отдаешь им все. – И она стукнула себя кулаком в грудь с такой силой, что там осталось розовое пятно. – Отдаешь им сердце, а они выплевывают его тебе в лицо!
– Как можно выплюнуть сердце? – полюбопытствовала Шев, но Джавра совершенно не желала разъяснять свои метафоры.
– Но как только с ними что-нибудь случается, о да, стоит им вляпаться в какое-нибудь г…но, как они бегут к мамочке. – Она попыталась свести глаза, чтобы взглянуть на Шев. – Только вот мамочка, на хер, занята!
– Мамочке бы, на хер, постыдиться хоть немного.
– А вот это, на хер , мамочкино личное дело. Танни, прохиндей ты этакий, сдавай. – Капрал лишь движением брови показал, что слышит, и принялся тасовать колоду. – Я думала, что ты уже порвала со мною и нашла себе прекрасных новых друзей. Например, великую герцогиню, Змею Талина, Мясника Каприле. Я вроде слышала, что она мать короля.
– Благослови его вечное величество, – пробурчал Танни, раздавая карты всем четырем партнерам, как бодрствующим, так и нет.
– Я только дважды с нею встречалась, – ответила Шев. – Вряд ли она даже имя мое знает.
– Ну, уж ее всемогущая министерша слухов, Шайло Витари, небось знает. Неужто она не может высунуться на свет и вытащить твою любовницу из беды?
– Она уже едет на юга, в Сипани.
– А твой улыбчивый дружок, купец Маджуд? У него глубокие карманы.
– Беда в том, что для этого ему пришлось бы запустить в них руки.
– А как насчет северянина, с которым ты работала? Тот, что с глазом. Или… без. – Размахивая руками, Джавра случайно ткнула себе в лицо картами, ей пришлось прикрыть другой ладонью слезящийся глаз, но при этом она так же случайно хотя бы соплю с губы вытерла. – Дерганый?
– Трясучка? – Шев саму пробрала легкая дрожь при воспоминании об изуродованном шрамами лице, о том выражении, с которым он убил трех сипанийцев, гнавшихся за нею. Вернее, с пугающим отсутствием какого-либо выражения.
– Бывает и такая помощь, без которой лучше бы обойтись, – пробормотала она.
– В таком случае ты обойдешься и без моей. – Джавра трясущейся рукой подняла стакан и сосредоточилась, пытаясь донести его рта. Шев легким движением выбила стакан из ее руки, и он разбился в углу.
– Ты нужна мне трезвой.
Джавра громко фыркнула.
– Шеведайя, этому не бывать. Если бы все шло по-моему, такого никогда больше не случилось бы.
– Вот, – вмешался Танни, протягивая свой стакан, – держи…
Шев выбила стакан из его рук, и он разбился почти в том же месте, где и первый. Солдат нахмурился и впервые за все время вынул трубку изо рта.
– Проклятие! Да я тебя, девка…
Джавра сунула ему под нос кулак со смятыми в нем картами, ее красные глаза вспыхнули, она оскалила зубы и проговорила, брызгая слюной:
– Попробуй еще раз заговорить с моей подругой в таком тоне и будешь, засранец задроченный, свои зубы из моих кулаков выковыривать!
Танни скосил глаза на мощный, покрытый шрамами кулак, и одна из его бровей медленно, очень медленно, поползла вверх.
– Мадам, я солдат. Драки я люблю меньше всего на свете.
Форест прочистил горло, в котором гулко клокотала мокрота, и немного неуверенно поднялся на ноги.
– Дамы, со всем почтением вынужден предложить закончить вечеринку. У нас завтра ранний подъем. Знаете ли, возвращаемся в Срединные земли, потерпев поражение. – Он толкнул Йолка локтем, и тощий коротышка открыл глаза.
– Встаю! – выкрикнул он, глядя вокруг безумными глазами. – Встаю! – И он упал со стула на четвереньки и принялся блевать на пол.
Танни уже пересыпал свой выигрыш в потрепанную шапку. Форест подхватил Йолка за ремень и поволок по полу, а тот брыкался, безуспешно пытаясь встать.
– Был рад знакомству, – сказал Танни, начиная пятиться к двери через лужу рвоты, в которую чуть не упал, споткнувшись о храпевшего в ней. – Прям полны штаны радости.
– Встретимся на поле битвы! – выкрикнула Джавра.
Танни подмигнул и описал пальцем кольцо в воздухе.
– Лучше где-нибудь поблизости! – И он исчез в дымном мраке.
– Шеведайя, ты, как всегда, испортила мне все развлечение. – Джавра разжала пальцы. На пол выпали несколько смятых карт. Еще пара прилипла к ладони, и ей пришлось встряхнуть рукой, чтобы избавиться от них. – Полагаю, ты обалденно довольна собой.
– Ты, как всегда, сама испортила себе все развлечение, а мне, если тебе интересно, до довольства собой далеко, как до неба. – Она опустилась на стул Йолка. – Джавра, никто не станет мне помогать. Каркольф они не доверяют. И боятся, что Хоральд с ними расправится.
Джавра снова фыркнула и снова была вынуждена размазать вытекшую из разбитого носа соплю разбитыми костяшками пальцев.
– К Великому уравнителю у меня, как ты знаешь, отношение сложное, но если ты думаешь, что я доверяю этой склизкой змее хоть намного больше, чем чуме…
– Сомневаюсь, что когда-нибудь смогу воспринимать мир с ее точки зрения. А ты?
– Трудно иметь одну точку зрения с человеком, который на целый фут ниже тебя. Она выглядит как змея, движется, как змея, думает, как змея. Шеведайя, она замечает твое приближение – она всегда все замечает и думает: «А вот и обед». И несмотря на все лихо, которое тебе пришлось хлебнуть по ее милости, стоило ей разок повертеть перед тобой своей круглой попкой, как ты снова оказалась у нее ни крючке. Ведь, если память мне не изменяет, именно она потопила твой корабль.
– На этот раз все по-другому, – пробормотала Шев, не понимая, почему ей так больно: из-за того, что эти слова ошибочны, или из-за того, что все это правда.
– Ничего не бывает по-другому. Ничего и никогда. И неужели ты, такая умная женщина, этого не видишь?
– Да вижу я все, вижу! – сорвалась Шев и стукнула по столу так, что бутылки зазвенели. – Только мне больше ни до чего этого нет дела! Я должна повернуть все в свою пользу. Я должна… должна сделать хоть что-нибудь , пока не будет слишком поздно! – Ее глаза обжигали подступающие слезы, ее голос дошел до визга и срывался, но она не могла остановиться. – Джавра, я не в силах больше бегать! Набегалась. Я устала, и мне нужна твоя помощь. Помоги мне.
Несколько долгих мгновений Джавра смотрела на нее. Потом рывком поднялась на ноги, опрокинув стол. Все его содержимое, состоявшее из стаканов, бутылок, трубок, раскатилось, рассыпалось, разбилось на полу, покрытом толстым слоем грязи.
– Клянусь дыркой Богини, Шеведайя, ты же знаешь, что тебе достаточно попросить! – Она больно ткнула Шев негнущимся пальцем в левую грудь. – Мой меч – твой меч, так было и всегда будет. – Тут она удивленно сдвинула брови и принялась тревожно озираться по сторонам. – И где же мой меч?
Шев вздохнула и носком башмака вытолкнула меч из-под стула, с которого Джавра только что встала.
В этой самой тихой части порта было темно. Море хлюпало и чавкало по замшелым камням мола, перекошенным опорам причалов и осклизлым бортам пришвартованных кораблей. Отражения немногочисленных фонарей, факелов и свеч, которые все еще горели здесь, плясали и разбивались в неугомонной воде.
Налетевший порывом ветерок зашелестел обрывками бумаги на стене пакгауза. Билль о праздновании коронации юного короля Джаппо был наклеен поверх билля о праздновании победы при Сладких Соснах, наклеенного поверх билля, извещавшего о вторжении войск Союза, наклеенного поверх билля о переходе власти к Монцкарро Муркатто, наклеенного поверх билля о смерти Монцкарро Муркатто, наклеенного поверх биллей, извещавших о победах и поражениях, правителях и врагах, давно уже стершихся из памяти людской. Возможно, строение и держалось-то лишь благодаря этой корке из старинных листовок и плакатов.
Шев хмуро всматривалась в другой берег залива. Там, вдали, тускло подмигивали лишь несколько огоньков.
– Карпов остров, – пробормотала Джавра и уперла руки в бедра, чуть не промахнувшись при этом – настолько она была пьяна.
Шев надула щеки.
– А на Карповом острове форт Бурройи.
– А в форте Бурройи – Хоральд Палец.
– А у Хоральда Пальца… – Шев недоговорила. Видит бог, она всей душой надеялась, что Каркольф еще жива.
– Раз уж мы здесь, – проговорила Джавра, наклонившись к Шев (ту чуть не вырвало от вони застарелого перегара), – то давай, выкладывай свой план.
Как бы Шев хотелось располагать временем, чтобы дать Джавре протрезветь. Или хотя бы вымыться. Но времени на это не было.
– Спасти Каркольф. Убить Хоральда. И обязательно самим остаться живыми.
Последовала пауза, на протяжении которой Джавра откинула с лица сальные волосы и щелчком сбила что-то прилипшее к ним.
– Ты, думаю, согласишься, что здесь не хватает всяких там подробностей.
Шев окинула причал взглядом. Воровским взглядом, когда ты все видишь, а никто и не замечает, что ты смотришь.
– Когда нам прежде случалось соваться в зубы смерти, ты не жаловалась. Без планов, без оружия… и даже без одежды, причем не раз.
– К одежде у меня, как ты знаешь, неоднозначное отношение, а вот планы я всегда  ненавидела.
– Тогда почему ты сейчас беспокоишься?
– Потому что я всегда знала, что у тебя будет хотя бы один.
– Добро пожаловать в мою жизнь, полную постоянных сомнений, тревог и иногда внезапного и непредсказуемого ужаса, Джавра. Надеюсь, визит доставит тебе удовольствие. – И она прошла по пустому волнолому и спустилась по лесенке на ближайший причал. Воровской походкой – и не шагая решительно, и не таясь настороженно. Походкой человека, которого любой другой, занятый своим скучным рутинным делом, просто выкинет из головы. Походкой, которая не заставит удивленно вскидывать брови, не вызывает никакой тревоги.
Хороший вор проходит незримым. По-настоящему великому достаточно оставаться незаметным.
Она остановилась около подходящей лодки, убедилась в том, что в ней лежат весла, вздрогнула от грохота, обернулась и увидела, что Джавра вперлась прямо в сети, развешанные на сушилках, запуталась в них и изо всех сил пытается удержать падающие подпорки. В конце концов ей это удалось, она взглянула на Шев, пожала плечами и зашагала к ней по причалу, являя собой самую подозрительную личность женского пола из всех, когда-либо существовавших на свете.
– Ты погромче можешь? – прошипела Шев.
– Конечно, могу, – ответила Джавра, поворачиваясь к сетям, – показать?
– Нет, нет, я тебе верю. – Шев не без усилия направила ее к лодке, сняла с плеча сумку, положила на дно и следом забралась сама. Ее движения были совершенно не слышны за плеском волн.
– Ты что, просто угонишь ее?
– Вору свойственно, – пробормотала Шев, не шевеля губами, – свободно пользоваться не принадлежащим ему имуществом. Это, в общем-то, необходимое условие профессии.
– Принципы-то я понимаю, но ведь это средство пропитания для какого-то бедолаги. Может быть, целой семьи достопочтенных, трудолюбивых, живущих праведной жизнью бедолаг. Может быть, у него дюжина маленьких плаксивых ребятишек.
– Праведников обворовывать легче, – пробормотала Шев, все так же беззвучно пристраивая весла в уключины. – Дурные люди очень подозрительны и мстительны.
– Ах, папочка, – пропищала Джавра, вытянув губы трубочкой, – твоя лодка пропала. Что твои двенадцать детишек будут теперь есть?
– Джавра, ради бога… Разве я учу тебя, как правильно затевать драки и сосать мужчинам концы, уничтожать мое имущество и губить мою жизнь? Нет! Я полагаюсь на твой неоспоримый опыт, мать его! Так что позволь мне украсть эту наилучшим образом подходящую для нас лодку! Мы можем вернуть ее, когда все кончится!
– И когда мы что-то возвращали? В лучшем случае мы вернем ее обломки.
– Ты  вернешь обломки!
Джавра хмыкнула:
– Ты забыла ту повозку, которую мы позаимствовали в…
– Позволь напомнить тебе, что нас тогда слегка поджимало время. – Шев приложила пальцы к вискам и горестно зарычала. – Разве обязательно затевать эти треклятые споры насчет каждого треклятого пустяка? Это страшно утомляет! – она указала пальцем на скамейку гребца. – Залезай в эту долбаную лодку!
– Ты погромче можешь? – буркнула Джавра и, забросив в лодку причальный канат, положила туда неприглядный сверток грязного тряпья, внутри которого скрывался ее меч, а потом перебралась сама – хлипкая посудина опасно закачалась под нешуточным весом. – Не ты ли всегда поучаешь меня, что нужно больше думать о последствиях?
– Единственное последствие, которое сидит у меня в башке, – это любовь всей моей жизни с перерезанной, на хер, глоткой!
Джавра изумленно замигала и тяжело плюхнулась на банку между веслами.
– Любовь всей твоей жизни?
– Ну, я имела в виду… – Шев сама не знала, как у нее вырвались эти слова. Она не собиралась признаваться в этом даже самой себе. – Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду! Я просто преувеличила, для красного словца.
– Шеведайя, твои преувеличения для красного словца я слышала миллионы раз. Я отлично знаю, как они звучат. А сейчас звук был совсем другой – именно такой, какой бывает, если ты случайно скажешь правду.
– Заткнись и греби, – рявкнула Шев, отталкивая лодку от осклизлых мостков.
Джавра взялась за весла, могучие мышцы на ее обнаженных руках вздувались и опадали при каждом движении; лодка плавно скользила по темной спокойной воде гавани. Шев распустила ремни своей сумки и раскрыла ее, внутри лязгнул металл.
Джавра наклонилась взглянуть и негромко присвистнула.
– На войну собралась?
– Если потребуется. – Шев пристегнула к бедру кинжал-мечелом. – Один умный человек когда-то сказал мне, что ножей слишком много не бывает.
– А ты уверена, что сможешь лазить по стенам, обвешавшись всей этой сталью?
– Не каждому повезло иметь бычье телосложение. – Шев рассовывала метательные ножи один за другим в петли, пришитые к прокладке. – Некоторым требуется и оружие.
– Смотри, Шеведайя, как бы этим оружием не оттяпать собственную голову. – Тут Шев осторожным движением извлекла из сумки флакон зеленого стекла и вложила его в обитый войлоком подсумок, висевший на ремне. – Это то, о чем я подумала?
– Смотря о чем ты подумала.
– Я подумала, что это с одинаковым успехом может низвергнуть прямо в ад того, в кого бросишь, и вознести на небеса ту, которая будет бросать.
– Тут вся прелесть в том, что ты не одна вспыхнешь факелом.
– Знаешь ли, ты у меня, пожалуй, единственный мой друг, которого я не должна обязательно убить. Так что я волнуюсь за твою судьбу.
– Если ты такой хороший друг, то могла бы попытаться порадоваться моему счастью.
– Радоваться тому, что ты попала в силки этой златокудрой сирены?
– Тому, что я отыскала хоть небольшое затишье в этой буре дерьма, которую представляет собой моя жизнь! – Шев поморщилась и передвинула духовую трубку, пытаясь найти положение, при котором она не упиралась бы ей в подмышку. – Разве я жаловалась хоть раз, когда ты шумно радовалась своим мимолетным увлечениям?
– Ты не жаловалась? – Джавра громко фыркнула. – Ты, баронесса ехидства? Графиня придирок? Принцесса пустословия? Великая… э… э… герцогиня… э… э…
– Я тебя поняла, – бросила Шев, проверяя спусковой крючок арбалета, прежде чем сунуть оружие за пазуху.
– Ладно, только память у тебя, похоже, такая же короткая, как и ты сама. Жаловалась ли ты? Шеведайя, да по твоей милости вся моя жизнь, день за днем, была одним сплошным страданием. И это продолжается уже… – Джавра насупилась и уставилась в звездное небо. Лунный свет позволял разглядеть, как она молча шевелила губами, подсчитывая. – Тринадцать… нет, четырнадцать лет. – Она сделала продолжительную паузу, потом остановила затуманенный взгляд на Шев и добавила, утомленно растягивая слова: – Четырнадцать лет псу под хвост…
– Четырнадцать лет… – пробормотала Шев. – Половина всей моей жизни, разве что без малого. – У нее сильно защекотало в носу, она почувствовала, что вот-вот заплачет. Обо всех этих выброшенных впустую годах. О разрушенной дружбе, кроме которой у нее давным-давно ничего не было. О том, что друг, когда нужен, все равно оказывается рядом. О том, что у нее все равно ничего другого нет.
Джавра надула рассеченные шрамами щеки.
– Так что в том, что мы порой… устаем друг от дружки, нет ничего удивительного.
Лопасти весел взрывали воду, с них сыпались сверкающие капли, беззвучно падавшие на поверхность воды. Негромко поскрипывали уключины. Налетевший ветерок взметнул грязные волосы Джавры.
– Я рада за тебя, – сказала она другим, теперь уже мягким тоном. – Во всяком случае, стараюсь радоваться.
– Вот и отлично. Я рада, что ты рада.
– Отлично.
– Отлично.
Еще одна продолжительная пауза.
– Я просто расстраиваюсь из-за самой себя.
Шев вскинула голову и поймала взгляд Джавры. В темноте ее глаза сверкали влажным блеском.
– Мне очень жаль, что ты расстроена.
– Отлично.
– Отлично.

– Вот пакость! – неслышно произнесла Шев, шаря в темноте по осыпавшейся стене в поисках подходящей опоры.
Проклятый форт проклятого Бурройи разваливался под руками. Но если так, значит, он и был развалиной.
– Пакость, пакостная пакость!
Возможно, Джавра была права насчет снаряжения. Для человека, основой репутации которого служит легкость походки, тяжесть неимоверная. К тому же пара ремней, которые она затянула чересчур сильно, грозили пресечь кровообращение в ее ногах, а пара, наоборот, оказалась затянутой недостаточно, и из-за этого болтающиеся железки лязгали, а гаррота всякий раз, когда нужно было подтянуться, шлепала по расщелине задницы, отвлекая от дела.
Что вообще она будет делать с этой треклятой гарротой? Она никогда в жизни не пользовалась ею – разве что сыр резала, да и то было шутки ради, а закончилось совсем не забавно. Можно подобрать аргументы в пользу ножа. Некоторые обожают орудовать ножом. Например, Крэндол очень любил это дело. Она не собиралась скорбеть по нему. Но единожды начав душить людей гарротой, ты вряд ли сможешь отнести себя к числу праведников.
Гарротам просто нет места на пути, начертанном Богом, но хотя Шев и приходилось признавать, что, повинуясь сочетанию собственной слабости, нехороших влияний и самого настоящего невезения, она частенько сходила с этого пути, ей хотелось думать, что она все же способна разглядеть его где-то вдали, если хорошенько прищурится.
Тут наверху послышался шум, и она замерла, а вместе с нею замер и поток проклятий, готовый сорваться с ее губ.
Хруст шагов. Негромкий, не похожий ни на один мотив, напев человека, которому все глубоко обрыдло, а музыкального слуха у него и вовсе никогда не было. Глаза Шев сами собой широко раскрылись. Часовой на обходе. Она сразу подумала о том, насколько велики шансы, что он не заметит кошку, зацепившуюся за парапет. И решила, что весьма невелики. Она покрепче ухватилась за веревку одной рукой, а другой выдернула дротик и зажала его в зубах.
Для всей ее карьеры, состоявшей в основном из бедствий, самым подходящим завершением было бы проткнуть себе щеку и рухнуть с высоты в море. Но Шев имела такое замечательное достоинство, как хорошо подвешенный – в самом буквальном смысле! – язык. Может быть, Каркольф именно это и оценила в ней. Бог знает, но ведь что-то такое должно быть.
Голос смолк. Шаги явно приблизились. Шев поднесла к губам духовую трубку. К сожалению, ее пальцы в этот момент оказались не такими ловкими, как язык и губы. Трубка зацепилась за выпиравший из стены камень, провернулась в руке. Шев тщетно попыталась удержать ее, чуть не выпустив от растерянности из другой руки веревку, потом в отчаянии выдохнула сквозь зубы с зажатой в них стрелкой: «Пфать!» и проводила взглядом падающее оружие.
Джавра поймала трубку и озадаченно посмотрела вверх.
– Что случилось?
Шев снова взглянула на верхний край стены; паника и ощущение полной беспомощности навалились на нее, как снег на спящего бродягу. Лицо крупного мужчины с кудрявой головой. Когда он увидел, что она висит на веревке, упираясь ногами в стену, так близко, что наклонись, и рукой достанешь, его густые брови резко взметнулись.
Первым неосознанным побуждением Шев было приветливо улыбнуться ему, но с торчавшей изо рта стрелой она никак не могла этого сделать.
– Ни хрена себе! – произнес часовой и перегнулся через парапет, подняв копье.
К счастью, Шев, оказываясь в трудном положении, всегда быстро соображала. Вероятно, благодаря многолетнему опыту. Она рванулась вверх, будто подхлестнутая страстным желанием поцеловать мужика, и ткнула острием стрелки ему в шею.
– Ни хрена себе… – повторил он, но уже без прежней ярости, зато с куда большим удивлением. Он, правда, попытался ударить Шев копьем, но она находилась слишком близко, и он зацепился локтем за камень, выпустил оружие из обмякшей руки, и оно, перевалившись через плечо Шев, полетело вниз.
Замечательный быстродействующий яд! Часовой со вздохом навалился на парапет, и Шев, схватившись за его ремень, подтянулась, забралась на стену, без лишнего шума перекатила тело на спину и опустила в боевой ход.
Редкий случай везения – там никого больше не оказалось. Каменная полоса в пару шагов шириной, огражденная с обеих сторон полуразрушенными зубцами, в дальнем конце дверь, ведущая на башню, поросшую буйным ивняком, из-за которой слабо проглядывал дрожащий свет факелов. Чуть подальше, внутри старой крепости, в окнах тоже светились огни. Старинная постройка, пусть даже полуразрушенная, отнюдь не пустовала.
Шев перегнулась через безжизненное тело часового и громким шепотом окликнула Джавру:
– Ты как, эта, собираешься сюда?
Нисколько не протрезвевшая Львица Хоскоппа вяло трепыхалась на веревке и шевелила ногами так, что трудно было понять, до стены ли она пытается дотянуться, или до оставшейся у берега лодки.
– Да, эта, собираюсь! – прошипела она.
Шев встряхнула головой и крадучись направилась к двери, позволив себе чуть заметно улыбнуться. Если учесть, что с трубкой она уже облажалась, трудно ожидать, что…
Она услышала приглушенный хохот, нахмурилась, и тут дверь резко распахнулась, и оттуда вышел мужчина, державший в высоко поднятой руке лампу и со смехом, полуобернувшись, говоривший что-то кому-то, находившемуся позади. А следом шли еще люди. По меньшей мере, двое.
– Вот Большой Лом вернется, доиграем этот кон, и я…
Он повернул голову и увидел Шев, изумленно застывшую с открытым в форме буквы «о» ртом. У него были кривой перебитый нос и дурацкая прическа в кружок до середины лба.
– Хоральд предупредил, что ты должна заявиться, – сказал он и потащил меч из ножен.
Шев всю жизнь терпеть не могла драк. Она всячески избегала их, отбалтывалалсь, откупалась. Она пряталась, удирала и, к стыду своему, сплошь и рядом передоверяла это занятие Джавре, а сама предпочитала смотреть со стороны.
Но Хоральд Палец заставил ее переступить черту, и ее уже не нужно было подталкивать на следующий шаг.
Она выхватила из-за пазухи свой маленький арбалет и направила на цель. Глаза кривоносой шестерки Хоральда вылезли из орбит.
– Об этом он тоже предупреждал? – спросила она и нажала на спуск.
Тетива с громким щелчком лопнула, болт перевернулся, отлетел куда-то в сторону и пропал в темноте над водой, а оба противника, изрядно опешив, уставились друг на друга.
– Ха! – кашлянул кривоносый. – Я думаю…
Если Шев и научилась чему-нибудь у Джавры, так это тому, что, когда дело доходит до драки, чем меньше думаешь, тем лучше. Она метнула арбалет в голову кривоносому, угодив в лоб. Тот громко охнул, попятился и толкнул шедшего за ним по пятам; лампа выпала из его руки, масло разлилось по полу и тут же вспыхнуло.
– Чтоб тебя! – взревел второй, пытаясь руками сбить пламя с загоревшейся штанины.
Шев рванулась вперед, на ходу сбросила темляк с рукояти мечелома и выхватила кинжал из ножен. Кривоносый успел выпрямиться, принять стойку и замахнуться мечом, но она вскинула свое оружие и подставила его под опускающийся клинок. Лезвие угодило в один из пазов и с громким скрипом застряло там, а Шев, зарычав от усилия, повернула запястье. Клинок сломался возле самой рукояти, кривоносого бросило вперед, и его яростный рев перешел в сдавленный изумленный писк. Далеко пройти он не успел – Шев всадила кулак ему в живот, заставив согнуться и снова взвизгнуть. А потом оглоушила по затылку рукоятью кинжала с такой силой, что оружие вылетело из ее руки и зазвенело по каменной кладке.
Она увидела обрушивающуюся на нее тяжелую палицу, инстинктивно пригнулась (волосы тронул ветерок пронесшейся мимо дубины), увернулась от обратного движения палицы, которая мощно хряпнула в парапет, завершила полный оборот и нанесла сокрушительный удар ногой вбок и вверх. Ее пятка не смогла бы лучше войти в соприкосновение с головой толстяка, даже если бы они вместе несколько дней репетировали этот номер. По сторонам эффектно полетели зубы и брызги крови, громилу подбросило в воздух, развернуло и сшибло со стены. Последовавшие звуки вселили в Шев приятную уверенность в том, что он, пролетев изрядное расстояние, рухнул на какую-то ненадежную крышу одной из прижавшихся к стене изнутри построек и пробил ее насквозь.
Сверкнула сталь, и Шев отскочила назад. Тощий мужичонка с большим родимым пятном вокруг одного глаза попытался достать ее, но она снова увернулась. Он носил на голове смешную шляпу-треуголку из тех, какие любит шпана, прикидывающаяся отчаянными головорезами, а уж себя, наверно, считал непревзойденным мастером клинка, тем более сейчас, когда ему удалось-таки погасить загоревшуюся штанину. Шев считала, что, если есть возможность, противника следует одурачить, и потому запустила руку в один из подсумков, а когда его клинок меченого со свистом устремился к съежившейся беспомощной жертве, вскинула другую, будто в отчаянной и безнадежной попытке остановить удар. Она видела, как меченый ощерил в ухмылке гнилые зубы, предвкушая, что сейчас начисто отрубит эту самую руку. И было очень приятно видеть, какую рожу он скорчил, когда лезвие вместо этого лязгнуло о вставленные в рукав стальные прутья, лишь разодрав материю. Пока он пытался восстановить утраченное равновесие, Шев шагнула вперед, раскрыла сжатый кулак и сдула весь порошок ему в лицо.
Он взвизгнул, завертелся на месте, размахивая вслепую мечом и ножом, наступил в лужу все еще горевшего масла и снова подпалил штаны. Шев пригнулась, проскочила под мелькавшими клинками, оставаясь незамеченной, зашла со спины, ухватила мужичка за куртку и аккуратно, но непреклонно помогла ему перевалиться через парапет. А мгновением позже с наслаждением услышала, как далеко внизу мощно плеснула вода.
Впрочем, Шев не удалось толком порадоваться победе, потому что она уже схватилась с последним, четвертым. Мелкий типчик, но скользкий, как рыбина, а она уже устала и двигалась не так проворно. От удара локтем в живот у нее подступила тошнота к горлу, а потом она неудачно парировала удар, получила кулаком в лоб, и у нее чуть голова не отвалилась, и в ушах зазвенело. Он теснил ее к парапету. Шев потянулась за газовой бомбой, но не смогла ухватить ее усталыми пальцами. Попыталась достать отравленную иглу, но противник успел схватить ее за руку. Она лишь рычала сквозь стиснутые зубы, а он заставлял ее выгибаться назад, и она уже чувствовала спиной неровные камни выветрившейся кладки.
– Ну-ка уймись! – прошипел он, продолжая выворачивать руку Шев. И тут случайно, конечно же, задел пальцем механизм. Щелкнула пружина, нож вылетел из рукава и угодил в горло защитнику форта. Тот громко рыгнул, а Шев боднула его в лицо и, когда он откинул голову, вывернула ногу, и сильно и метко ударила его коленом в пах.
Он хватал ртом воздух, не в состоянии от боли даже вскрикнуть, а Шев уже вывернулась, схватила его за волосы и от души приложила лицом о подвернувшийся кстати зубец стены. Посыпался раскрошенный цемент, и противник Шев обвис, как белье на веревке. Шев же выхватила первое, что попалось ей под руку.
Гарроту.
Боже, ей никогда еще не попадался человек, стоявший в более удобной позе для того, чтобы задушить его. Нет ничего проще, чем накинуть струну ему на шею, упереться коленом в спину и накрепко перехватить дух в этом теле. Очень может быть, что парень этого заслуживал. Ведь совершенно непохоже, чтобы он хоть мало-мальски жалел ее, перед тем как напороться на нож.
Но человек поступает так, как считает нужным. Шев просто-напросто была не из тех девушек, что любят душить людей удавкой.
– Будь оно все проклято! – буркнула она, изо всех сил стукнула мужика по затылку рукоятками удавки – он сразу повалился без чувств – и швырнула гарроту со стены в море.
– Что за?..
– Громкий, низкий, скрипучий медленный голос. Шев обернулась. Из двери в дальнем конце прясла стены выходил, пригнувшись, очередной враг. Пригнуться ему пришлось поневоле, потому что, выпрямившись во весь рост, он был бы заметно выше притолоки. Тот самый Большой Лом, о котором только что говорили, решила Шев, и прозвали так этого парня без всяких шуток. Вообще, вся эта компания не произвела на Шев впечатления людей, склонных к шуткам. Голова у Лома была огромная, с непропорционально маленьким тонкогубым ртом и злыми крошечными глазками, а носик-пуговка попросту терялся на гладком, бледном, как непропеченное тесто, лице. На толстой, как бревно, руке висел щит размером с хорошую столешницу. Смазанные черты лица гиганта обрели некоторую четкость, выразив сначала изумление, а потом гнев, и он, как детскую игрушку, выхватил из-за пояса тяжеленный боевой молот.
– Ха! – Шев распахнула куртку, на подкладке которой тускло поблескивал целый набор метательных ножей. Быстрее, чем дятел долбит дерево, так быстро, что нельзя было разглядеть движений руки, она метнула один за другим эти ножи.
Справедливости ради следует отметить, что меткость ее бросков заметно уступала быстроте. Несколько ножей вообще не попали в цель и попа́дали на пол, лязгнув о стены, или умчались, вращаясь в полете, куда-то в ночь. Еще три вонзились в щит Большого Лома, а четвертый попал ему в плечо рукояткой и тоже упал, не причинив никакого вреда.
Теперь уже он буркнул: «Ха!», показав злобные маленькие глазки над окантовкой щита.
– Это все, на что ты способна?
– Нет, – кротко ответила Шев, – не все. – И она указала пальцем на еще один нож, который вонзился в громадное бедро как раз под полой расшитой куртки.
Великан фыркнул, вырвал нож и, стряхнув несколько капель крови, отшвырнул его в сторону.
– Если надеешься этим остановить меня, то ты еще дурнее, чем Хоральд говорил.
– Ножом? Нет.
Лом взревел и ринулся на нее, выставив перед собой щит, как оголовье тарана. Шев преспокойно стояла руки в боки и лишь насмешливо вздернула брови. Не успел ее противник преодолеть и половины разделявшего их расстояния, как его широкие шаги сделались неустойчивыми. Глазки, видневшиеся поверх края щита, сошлись к носу, потом разошлись, а устрашающий рев сменился болезненным мычанием, перешедшим в бессмысленное квохтанье.
Он приближался к Шев как вдребезги пьяный человек, держащийся на ногах только благодаря разгону, щит мотался из стороны в сторону, а тяжеленный молот вылетел из внезапно ослабевшей руки и грохнулся во двор.
Шев открыла дверь караулки и вежливо отступила в сторону ровно настолько, чтобы можно было элегантным движением поставить ногу на пути Лома.
Он протопал мимо, глаза на широком плоском лице уже закатывались. Шев подцепила ногой громадный башмак, и верзила, с отвисшей челюсти которого обильно капала слюна, конечно же, споткнулся. Он слегка подзастрял в дверном проеме, его развернуло, колени у него задевали одно за другое, как у пьяного, руки бестолково болтались по сторонам, и, наконец, одна нога запнулась о другую, и он рухнул прямо туда, где стояли стол и стулья, сбросив на пол и кастрюли, и кружки, и тарелки с недоеденной пищей. Он неподвижно лежал среди обломков лицом в луже разлившегося соуса от жаркого и лишь слабо булькал в жижу.
– А вот яд – совсем другое дело, – закончила начатую фразу очень довольная собой Шев. Ханнакар уверял ее, что этот яд может свалить слона, и, похоже, не слишком преувеличивал.
– Ха! – громко крикнул кто-то у нее за спиной, и Шев ловко перекатилась по полу, подхватила валявшийся на полу мечелом, мгновенно вскочила и, повернувшись на голос, приняла боевую стойку.
Это оказалась Джавра; с остекленевшими мутными глазами, тяжело дыша, сжимая в руке завернутый в тряпье меч, она переползала через парапет, зацепилась ногой за голову спавшего беспробудным сном часового и чуть не упала.
– Ха! – она обвела взглядом валявшиеся тела и медленно выпрямилась.
– И зачем же я тебе понадобилась?
– Должна же я посадить кого-то на весла, когда буду выбираться отсюда. – Шев убрала мечелом в ножны, переступила через бесчувственную тушу Большого Лома и направилась к лестнице. – Пошли.

– Здесь! – прошипела Шев, указывая на дверь и подзывая Джавру поближе.
По ту сторону бубнили голоса, ставшие совершенно внятными, когда она приложила ухо к замочной скважине.
– Не придет она за мною. Ты попусту теряешь время.
– О, времени у меня хватает.
Голос был спокойным, даже веселым, и все же от его звука по потной спине Шев побежали мурашки. Голос человека, которому отдать приказ истребить целую семью было не сложнее, чем задницу подтереть. Человека, безжалостного, как чума, и с совестью – если она вообще у него имелась – не больше крупинки соли. Голос Хоральда Пальца.
– Каркольф, ты недооцениваешь свое очарование. Шев обязательно явится сюда, я уверен, и подружку свою приведет. Ну а пока давай-ка еще немного.
– Нет!
Резкий неприятный смех и звяканье, похожее на лязг цепи.
– А я говорю еще. Значит, еще!
– Нет! – Голос Каркольф взлетел до страдальческого визга. – Хватит, поганец ты этакий! Умоляю, больше не надо!
Шев подняла ногу, согнула ее в колене, громко, пронзительно вскрикнула и пнула дверь. Створка распахнулась, словно и не была заперта, стукнулась о стенку и, отлетев назад, больно ударила по плечу рванувшуюся вперед Шев, заставив ее развернуться и чуть не выбив из руки мечелом. Шев попыталась устоять на ногах, продолжая вопить, но ее боевой клич как-то сам собой перешел в почти откровенно болезненный стон, и…
Не без труда удержав равновесие, она увидела, что оказалась посреди маленького внутреннего дворика, щербатые стены которого были плотно увиты засохшими лианами.
Каркольф сидела в кресле. Хоральд Палец склонился над нею.
Но в руках грозный повелитель преступного мира держал вовсе не ужасные пыточные орудия. Всего лишь бутылку вина, которую он наклонил, чтобы налить из нее.
И улыбался он вовсе не кривой ухмылкой убийцы, а добродушно, прямо по-отечески. Каркольф же была на первый взгляд невредима, даже не связана, изящна и хороша собою, как обычно; она сидела, изящно закинув ногу на ногу, и непринужденно покачивала ножкой в остроносом ботинке, а одной раскрытой ладонью прикрывала бокал.
Дескать, хватит, больше не надо .
– Вот видишь?! – Хоральд широко улыбнулся и радостно вскинул свободную руку. – Она все же пришла!
Каркольф как подброшенная вскочила с кресла. Она подошла к Шев, глядя ей в глаза, а та не отводила взгляда. Ах, эта походка; даже сейчас Шев не могла не восторгаться ею. Потрясение, гнев, страх – все это куда-то ушло, сменившись горячей волной облегчения, да такого сильного, что у нее чуть не подкосились колени.
– Ты ранена. – Сморщившись, будто ей самой было больно, Каркольф дотронулась пальчиком до ее лба. – Ты как, ничего?
– Ох! Можно сказать, что ничего, особенно если учесть, что мне только что пришлось драться с пятью громилами!
– Об этом не тревожься. – Хоральд пожал плечами и опустился в кресло, взяв в руку собственный бокал. Он, конечно, весьма постарел с тех пор, когда Шев видела его в прошлый раз, но в вальжности облика прибавил. Его можно было бы принять за преуспевающего купца, если бы не татурованная шея, оставшиеся на всю жизнь шрамы на костяшках пальцев и каменная твердость, прячущаяся в глубине глаз. – На протяжении своей карьеры я твердо усвоил: если понадобятся громилы, их всегда можно найти без особого труда.
– Ты пришла ради меня!
Если бы Шев знала Каркольф не так хорошо, то была бы тронута отсветом факела, вдруг отразившимся в уголке ее глаза.
Шев выхватила из кармана письмо, швырнула его Хоральду, и оно, не долетев до стола, плавно опустилось на вытоптанную брусчатку.
– У меня, знаешь ли, сложилось очень неприятное впечатление, что, если я не доберусь до тебя, ты погибнешь. 
– Должна признаться, – Джавра толкнула дверь и шагнула в комнату, – что и у меня сложилось такое же впечатление.
Каркольф нервно кашлянула и придвинулась поближе к Шев.
– Джавра…
Та прищурилась.
– Каркольф. Хоральд.
– Джавра! – Палец широко улыбнулся и поднял бокал. – Львица из Хоскоппа, которая гуляет сама по себе, как ей заблагорассудится. Вот и собралась вся компания.
– Компания? – взорвалась Шев, потрясая перед ним кинжалом-мечеломом. – Да мне следует просто убить тебя! – Ей было трудно поддерживать в себе должный накал гнева, когда рядом стояла живая невредимая Каркольф, от которой исходил ее обычный пряный и сладкий запах, но она старалась изо всех сил. – Хоральд, ты же дал слово!
– Только представить себе, – вставила Джавра, настороженно обходившая дворик кругом, пиная ногами попадавшиеся на пути камешки, – что самому что ни на есть гнусно прославленному во всей Стирии предводителю преступников нельзя верить на… слово.
– Постой, постой, – с видом оскорбленной невинности перебил ее Хоральд. – Я не нарушал своего слова уже три десятка лет и не собираюсь начинать сейчас. Я обещал не чинить вреда тебе и твоим близким, и ни ты, ни твои близкие не пострадали. Как видишь, Каркольф в отличном, чтобы не сказать, в наилучшем состоянии. Да я никогда и не сделал бы ей ничего дурного, после того как она тогда, в Аффойе, спасла мне жизнь.
– Спасла тебе… – Шев уставилась на Каркольф. – Ты никогда не говорила об этом.
– Какой смысл быть таинственной красоткой, если у тебя нет тайн? – Каркольф запрокинула голову Шев и принялась оттирать носовым платком кровь вокруг рассеченного места. – Да и не было там ничего героического. Всего лишь нужное слово, сказанное кому следовало.
– Нужное слово, сказанное кому следовало, может перевернуть мир. – Хоральд поднял бутылку. – Ты твердо решила, что не хочешь больше?
Каркольф вздохнула.
– Ну ладно, поганец ты этакий, наливай!
– Ты уничтожил мой дом! – рявкнула Шев.
– Твой дом? – Хоральд покачал головой, неторопливо наливая вино. – Перестань, Шеведайя, ведь это всего лишь вещи. Ты всегда сможешь обзавестись новыми. Но я ведь должен был придать картине достоверность, согласна? Ты ведь ни за что не пришла бы, если бы я тебя просто пригласил. А чайный сервиз в той бумаге вообще не упоминался. – Ловкость, с которой он покрутил бутылкой, вытряхивая из нее последние капли, сделала бы честь любому виночерпию Осприи. – Уж об этом я позаботился и слова подбирал не наугад.
– Чтоб тебя и твои проклятущие слова… – пробормотала Шев.
– Мне больно об этом говорить, – продолжал Хоральд, но мой сынок Крэндол был гнусным пакостным идиотом. Честно говоря, иногда я даже сомневался, мой ли он сын. Шев, не хочешь бокал вина? Отличное вино – осприйское, старше тебя.
Шев и без вина ощущала себя пьяной и отмахнулась.
– А я не откажусь, – сказала Джавра. Она выхватила бутылку, стиснула в обмотанном грязными тряпками кулаке и, искоса глядя на Хоральда, перевернула ее вверх дном, могучее горло задергалось, тонкая струйка вина протекла из уголка рта, сбежала по шее и промочила грязнейший воротник.
– Конечно, конечно! – запоздало воскликнул Хоральд и, вскинув раскрытые ладони, продемонстрировал свое миролюбие.
– Послушайте, я никогда не сомневался в том, что все происходило именно так, как говорила Каркольф. Ты защищала себя от незаслуженной расправы, которой Крэндол намеревался подвергнуть тебя.
– Как ты всегда говорила?.. – пробормотала Шев, скосив глаза на Каркольф.
– Я защищала тебя все эти годы. – И, очевидно, удовлетворившись лечением, она сунула платочек в карман Шев и похлопала по нему.
– Я же не дурак, – продолжал Хоральд. Я всегда знал, что рано или поздно Крэндол подведет меня под серьезные неприятности. Очень вероятно, что ты избавила меня от необходимости убить его собственноручно.
– А… э… – выпучила глаза Шев.
– Как-никак у меня есть еще одиннадцать детей. Ты никогда не встречалась с Леандой, моей старшей дочерью?
– По-моему, не имела удовольствия.
– О, она понравилась бы тебе. Я поручил ей все дела в Вестпорте, и мужского в ней в десять раз больше, чем было в Крэндоле. Человек, занимающий такое положение, как я, должен выглядеть неумолимым. – Его глаза вдруг сделались настолько холодными и суровыми, что Шев непроизвольно отступила на шаг. Но Хоральд тут же вновь расплылся в приятной улыбке. – Но, между нами говоря, то убийство я давно уже тебе простил.
– Чтоб тебе пусто было! Чего ж ты молчал-то столько времени?
– Но ведь должен был я с этого хоть что-то получить, верно? И, что гораздо важнее, я должен был создать видимость,  будто что-то получил с этого. Шев, репутация в нашем деле превыше всего. Да и кто может это знать лучше, чем первейшая, мать ее, воровка Стирии?
– В таком случае… – Она медленно перевела взгляд с Хоральда на Каркольф и обратно. Ее заторможенное сознание лишь только-только начало выглядывать за пределы происходившего здесь и сейчас. – Тогда какого же?..
– О! Ну конечно! Прошу прощения. Дело вовсе не в тебе, Шев. И не в Каркольф, хотя, дорогая, мне было очень приятно вновь увидеть тебя. – И они, переглянувшись с Каркольф, церемонно кивнули друг дружке, как два прославленных мастера игры в квадраты, только что для развлечения сгонявшие между собою вничью. – Вы обе оказались замешаны в этом деле совершенно случайно. Как и я, откровенно говоря. – Хоральд, осклабившись, взглянул на Джавру, которая ответила ему хмурым взглядом, и улыбка на ее побитом лице была невеселой.
Она откинула пустую бутылку, и та, громыхая, прокатилась по двору в самый угол.
– Это все из-за меня.
Хоральд снова вскинул раскрытые ладони с растопыренными пальцами.
– Деловой человек просто не может преуспеть, не оказавшись в большом долгу перед кем-нибудь.
Облегчение, которое испытывала Шев, вдруг сменилось сильнейшей, аж до тошноты, тревогой.
– И кому же ты так сильно задолжал?
– Среди иных-прочих… – Хоральд облизал зубы; судя по выражению лица, сложившаяся ситуация не доставляла ему никакого удовольствия, – верховной жрице Великого храма в Тонде.
Шев вытаращила глаза.
– Джавра, осто… – Она повернулась к двери, через которую они вошли, но там уже стояла женщина. Высокая, тощая женщина с суровым лицом, бритой головой и длинным мечом в густо татуированном кулаке. А следом за нею уже входила, согнувшись под притолокой, другая женщина, большая, как дом. Шев схватила Каркольф за рукав и шагнула было к двери с противоположной стороны дворика. Та плавно растворилась, и оттуда вошла еще одна мощно сложенная женщина. Большие пальцы обеих рук она засунула под широкий ремень, на котором висели две кривые сабли. Ее тоже сопровождала напарница с заплетенными в сотню косичек белокурыми волосами: она ухмылялась, скрестив руки на груди.
Наверху раздался пронзительный свист, и с одной из стен слетела, перекувыркнувшись в воздухе, бесшумно приземлилась и застыла в боевой стойке еще одна фигура – высокая, рослая, даже выше Джавры. Роскошные белокурые волосы упали ей на лицо, и Шев видела лишь блеск одного глаза и сверкание приоткрытых в улыбке великолепных зубов. Даже не потрудившись взглянуть, она подхватила на лету брошенное ей копье с ослепительно, как зеркало, сверкавшим длинным острием.
С трудом сглотнув, Шев огляделась по сторонам, стараясь смотреть воровским взглядом, так чтобы окружающие даже не замечали ее внимания, но, кажется, сейчас это у нее не получилось. Вообще, хвастайся не хвастайся, но когда доходило до дела, она обычно садилась в лужу. И впрямь: лучшая, чтоб ее, воровка во всей Стирии вздумала поиграть в героя и приперлась точнехонько в капкан, и мало того что сама приперлась, так еще и приволокла с собой единственного настоящего друга, какой только был у нее на всем свете.
Наверху, на стенах, стояли еще две женщины, похожие, как близнецы; большие луки лежали у них на плечах, как коромысла, и даже запястья они выгнули, как это делают простые молочницы, а сами с равнодушными улыбками смотрели вниз. Семь и все – Шев нисколько не сомневалась – рыцари Золотого храма, и сражаться с ними ей совсем не по силам, и даже если бы она не израсходовала половину своих боевых штучек на тех болванов на стене, ей все равно было бы нечего ловить.
– Ну! – буркнула она. Просто-напросто других подходящих слов для всего происходящего она не нашла.
Хоральд смотрел на покрытых боевыми шрамами и татуировками жилистых вооруженных до зубов теток, окруживших его со всех сторон, и поеживался, не скрывая нервозности. Они казались смертельно опасными, и Шев знала, что на деле они еще опаснее, чем кажутся.
– Должен заметить, что я оказался в явном меньшинстве.
Джавра устало кивнула, высунула длинный язык, провела им по губам и вокруг и сплюнула.
– Я тоже.
– Джавра! – раздался низкий и мощный женский голос.
Все рыцарши склонили головы, как будто прозвучало не имя, а команда. В дверь вошла еще одна женщина. Высокая, широкоплечая, одетая не то в белое платье, не то в мантию без рукавов, и двигалась она столь грациозно, что скорее плыла, нежели шла.
– Мы слишком уж давно не виделись.
На ее мощной шее висело во много рядов, доходя до середины груди, ожерелье из простых на вид бус. В короткой рыжей щетине, отросшей на бритом черепе, проглядывала седина, костистое лицо испещрено морщинами на щеках и вокруг глаз. И глаза… что за глаза! Синие и спокойные, как глубокая вода. Яркие, как звезды. Твердые, как кованое железо. И безжалостные, как поножовщина на задворках.
Джавра дождалась, пока она уселась за стол напротив Хоральда.
– По мне, мать, так век бы тебя не видеть.
Шев кашлянула, прочищая горло.
– Полагаю, «мать» – это почтительное обращение, употребляемое по отношению к верховной…
– Джавра – моя дочь. – Женщина вскинула бровь. – Что касается почтения, то ей всегда его недоставало.
Шев выпучила глаза и поймала себя на том, что в последнее время это случается с нею очень уж часто. Между Джаврой и верховной жрицей действительно имелось сильное сходство, даже в игре мышц на руках, которые старшая скрестила поверх побрякивавших бус.
– Значит, мы четырнадцать лет мотались по Земному кругу, удирая от… от твоей матери?
– Очень уж она упряма, – ответила Джавра.
– Вот, значит, от кого это в тебе, – задумчиво проговорила Шев. – Я наконец-то вижу, что и в сиротстве есть определенные достоинства.
Наступила продолжительная напряженная пауза. Ветерок пробежал через двор, и по щербатым каменным плиткам пустились в догонялки два сухих листа. Верховная жрица, неодобрительно поджав губы, оглядывала дочь с головы до ног. Шев и Джавра продержались в бегах четырнадцать лет, но теперь стояли перед теми самыми людьми, от которых спасались. После всего пережитого это должно было восприниматься как своего рода разрядка.
– Вид у тебя…
– Дерьмовый? – предположила Джавра.
– Я намеревалась использовать более дипломатичное выражение.
– Боюсь, мать, дипломатия между нами осталась далеко в прошлом.
– В таком случае да, дерьмово! На свете еще не было ни одной женщины, которая была бы столь щедро одарена благословением Богини, как ты. Мне грустно и больно видеть, что ты столь непочтительно обращаешься с Ее дарами. Неужели ты сбежала от меня ради… вот этого?
– Я ушла и потому могла сама выбрать свой путь.
Мать Джавры покачала головой.
– И ты предпочла валяться в собственных нечистотах?
– Когда за тобой всю жизнь, без передыху, гоняются убийцы, выбор делается не слишком широким, – зло бросила Шев.
Она почувствовала, как пальцы Каркольф легли ей на руку чуть выше локтя и деликатно попытались утащить ее в тень. Она стряхнула эту руку и, напротив, шагнула вперед, и встала рядом с Джаврой. Если уж ей суждено умереть, то лучше пусть это случится так и там, где она сама выберет.
Синие-синие глаза Верховной жрицы скользнули по ней.
– Кто эта… особа?
Джавра выпрямилась во весь свой внушительный рост, выпятила грудь и положила руку на плечо Шев.
– Это Шеведайя, величайшая воровка Стирии.
Шев была на добрый фут ниже ростом, чем Джавра, и грудь у нее была в четыре раза меньше, но она тоже выпрямилась и выпятила все, что имела.
– И горжусь тем, что была обузой и нахлебницей Джавры.
– Партнером, – поправила та и мягко, но непреклонно отодвинула Шев назад. – Но только не примешивай ее ко всему этому.
Взгляд Верховной жрицы вернулся к дочери.
– Хочешь верь, хочешь нет, но, несмотря на все бессмысленные кровопролитные разногласия между нами, я никогда не желала никому вреда.
Джавра вытянула шею и наклонила ее сначала в одну сторону, потом в другую, а затем положила обмотанную грязными тряпками ладонь на рукоять своего обмотанного грязными тряпками меча.
– Я скажу то же самое, что сказала Ханаме, и Бирке, и Вейлене, и Гойлин, и всем прочим твоим цепным шавкам. Я не буду ничьей рабыней. Даже твоей. – Она вызывающе прищурилась. – Особенно твоей. Я лучше погибну, чем вернусь с тобой.
– Я знаю. – Мать Джавры с усталым видом надула щеки – точно так же, как это делала Джавра во время бесконечных теологических дебатов, которые происходили между нею и Шев. – Если за последние четырнадцать лет я что-то усвоила, так именно это. Даже ребенком ты была невероятно, немыслимо упряма. Все мои усилия переломить твой нрав улыбками, уговорами, побоями и, наконец, оружием лишь раздражали и злили тебя. Но существует лишь ограниченное количество возможных образов жизни, от которых, как ни раздражайся, все равно не увернешься.
С этим Шев не могла не согласиться. Она находилась именно здесь, среди множества противников, и в очередной раз смотрела в лицо смерти. Сколько же раз – пропади все пропадом! – такое повторялось с нею? Она демонстративно поднесла к лицу руку и принялась рассматривать ногти, а другую запустила за пояс, туда, где в пришитом изнутри кармашке лежал флакон. Одним удачным броском можно будет отправить сразу двух храмовниц в то посмертие, которого они так жаждут, а может быть, и сшибить с ног какую-нибудь из этих дылд. Помирать, так с музыкой…
– Богиня учит нас видеть и выбирать их. – Верховная жрица коротко взглянула на Шев. – Оставь эту склянку в покое, дитя мое. У меня есть иной вариант для твоей партнерши. Мне кое-что нужно.
Джавра громко хмыкнула.
– Ты вроде бы никогда не стеснялась взять то, что тебе нужно.
– Эту вещь не так-то просто раздобыть. Она принадлежит… – мать Джавры пожевала губами, как будто в рот ей попало что-то очень кислое, – волшебнику. Магу древних времен.
Шев вновь подалась к Джавре.
– Не нравится мне это…
– Т-с-с-с… – перебила та.
– Джавра, принеси ее мне, и ты свободна. Ни я, ни стражницы моего храма больше не будем преследовать тебя.
– И все? – спросила Джавра.
– Все.
Шев схватила подругу за могучую обнаженную руку.
– Джавра! Мы ведь не знаем, ни что это за вещь, ни где она находится, да и все эти штучки с магами древних времен мне тоже очень не нравятся…
– Шеведайя, – Джавра похлопала ее по руке и ласково разжала пальцы, – когда у тебя имеется лишь один вариант, думать, стоит ли его принимать, нет смысла.
– Ну что ж, – Шев быстро оглянулась на Каркольф, медленно, тяжело, с болью в сердце, вздохнула, и ее выпяченная грудь вдруг опала – раз такое дело, украду я у волшебника эту штуку.
Глядя на нее сверху вниз, Джавра чуть заметно улыбнулась одними уголками рта.
– Вдвоем, плечом к плечу?
– А что, по-твоему, должен делать нахлебник? Твое дело сражаться, мое – жаловаться на жизнь.
– Так у нас с тобою и было всегда.
– А как иначе-то?
Джавра улыбнулась чуть шире.
– Шеведайя, твое предложение дорогого стоит. Оно для меня… ты и не представляешь, что оно для меня значит. Но ты заслужила шанс на что-нибудь получше. Есть такие дела, которыми человек должен заниматься в одиночку.
– Джавра…
– Если я умру, утону в каком-нибудь болоте, или меня проткнет копьем какой-нибудь стражник, или поджарит своим искусством какой-нибудь колдун, то у меня будет утешение хотя бы в том, что моя партнерша доживет до старости и будет, седая и сморщенная, травить байки о наших сногсшибательных совместных похождениях.
Шев быстро моргала. Просто удивительно, как это она еще накануне могла думать, будто у нее, дескать, случались дурные времена. Тысячи травм, миллионы споров, множество ночевок на голой каменистой земле… Теперь же все хорошее разом выступило на первый план, и у нее перехватило горло. Смех, песни, уверенность в том, что кто-то всегда – всегда! – прикрывает твою спину. Она попыталась улыбнуться, хотя перед глазами у нее все расплывалось.
– Да уж, будет о чем порассказать, верно?
– Верно, – отозвалась Джавра и взглянула на Каркольф.
– Хорошенько заботься о ней.
– Я постараюсь, – судорожно сглотнув, ответила Каркольф.
– Учти, если что не так, хоть по всему Земному кругу бегай, от меня все равно не спрячешься. – Она снова положила большую, тяжелую, надежную руку на плечо Шев. – Прощай, подруга. – И повернулась к матери.
– Прощай, – прошептала Шев, вытирая глаза.
Каркольф нежно обняла ее за плечи сзади и прижала к себе.
– Пошли домой.
– Нам надо поговорить, – крикнул вслед Харольд. – Я всегда найду работу для лучшей воровки…
– Можешь трахнуть сам себя в задницу, – перебила его Шев.

Вернулись они в ту же самую разгромленную квартиру.
– Все, что сломано, можно починить. – Каркольф подняла и поставила на место покореженный стол Шев и ребром ладони смахнула с него крошево отбитой штукатурки. – Мы и оглянуться не успеем, как все приведут в порядок. Я знаю нужных людей.
– Похоже, ты знаешь всех на свете, – пробормотала Шев, швырнув на пол свою сумку.
– Мы отправимся в путешествие. Только вдвоем – ты да я. Переменим обстановку. – Каркольф болтала без умолку с тех пор, как они сели в лодку и покинули Карпов остров. Как будто опасалась того, что могло быть сказано, если вдруг случится пауза. – Например, в Джакру. Или на Тысячу островов. Я никогда там не бывала. А ты всегда говорила, что там красиво.
– Джавре там нравилось, – бросила Шев.
Каркольф запнулась, но тут же затараторила снова, как будто Шев не произносила этого имени.
– А когда мы вернемся, все переменится к лучшему. Вот увидишь. Дай-ка я переоденусь. А потом выйдем в город. Для забавы.
– Для забавы… – Шев рухнула в единственное неповрежденное кресло. Вообще-то переодеться нужно было именно ей, но у не было сил думать о всякой ерунде, она на ногах-то с трудом держалась.
– Ты помнишь, что это значит?
Шев изобразила вымученную улыбку.
– Может быть, ты напомнишь мне?
– Конечно, конечно. Забава – мое второе имя.
– Вот как! Значит, теперь я не знаю только твоего первого имени.
– Какой смысл быть таинственной красоткой, если у тебя нет тайн? – И продолжая играть роль таинственной красотки, она, полуобернувшись через плечо, исчезла в спальне и закрыла за собой дверь.
Морщась от боли в боку, Шев освободилась от верхней одежды – не то длинной куртки, не то короткого пальто. Снаряжение, гремя, попадало на пол, дымовая бомба выкатилась из кучи куда-то в сторону. Шев снова осела в кресле, уткнув локти в колени и опустив подбородок на сложенные ладони.
Джавра ушла из ее жизни. На ее место пришла Каркольф. Хоральд Палец больше не охотился за нею. Она получила все, чего хотела, верно?
Так почему же она так сокрушительно несчастна?
В дверь негромко постучали, и Шев, нахмурившись, вскинула голову. Опять постучали. Она извлекла из ножен мечелом, опустила правую руку, чтобы оружие не было видно за телом, и легонько толкнула дверь левой, чтобы она чуть-чуть приоткрылась.
На лестничной площадке стоял вертлявый лопоухий юнец с густой россыпью прыщей вокруг рта.
– Ты, что ли, Каркольф? – Он прищурился, пытаясь заглянуть в дверную щелку. – Ты меньше ростом, чем я ожидал.
– Я меньше ростом, чем мне самой хотелось бы, – бросила Шев. – Так что будем считать это нашим общим разочарованием.
Парнишка пожал плечами.
– Вся жизнь состоит из разочарований. – И он протянул двумя пальцами сложенный лист бумаги.
– Куда ни плюнь, попадешь в засратого философа. – Шев приоткрыла дверь чуть шире, ровно настолько, чтобы просунуть руку, выхватила листок, толкнула дверь плечом, захлопнула ее и повернула ключ в замке. Поперек письма было с сильным наклоном написано одно слово: «Каркольф». И этот почерк показался Шев знакомым. Где-то она уже видела его.
Она бросила письмо на искалеченную столешницу и хмуро уставилась на него, слушая, как Каркольф поет в спальне. Проклятие, она даже поет хорошо!
Тот, кто хочет стать новой достопочтенной личностью и начать новую достопочтенную жизнь, должен оставить в прошлом свою прежнюю личность, как змея сбрасывает кожу. Важно перестать копаться в залежах своих обид и скорбей, как скупец копается в своих медяках, отбросить их и позволить себе стать свободной. Нужно прощать и доверять не потому, что кто-то заслуживает прощения и доверия, а потому, что ты сама этого хочешь.
Шев тяжело вздохнула и отвернулась от письма.
Затем повернулась обратно, схватила его со стола и вскрыла своим верным мечеломом.
Нельзя сразу сильно измениться. Тем более целиком и полностью.
Увидев больше написанного, она опознала руку. Та же самая рука, которая наносила на бумагу обещания, подписанные Хоральдом Пальцем, и записку, оставленную на виду в ее разоренном жилище. Ту самую записку, которой ее и Джавру выманили в форт Бурройи.

«Мой добрый старый друг, Каркольф!
Хочу еще раз поблагодарить тебя за помощь. Никто не сравнится с тобою в искусстве морочить мозги. Наблюдать за твоей работой, как всегда, было истинным удовольствием. Если ты снова попадешь в Вестпорт, у меня найдется для тебя еще кое-что, и тоже за хорошие деньги. У меня всегда имеется нечто такое, что нужно перевезти туда или сюда.
Надеюсь, все, что затевал отец в Талине, прошло успешно. Могу поручиться, что ты – единственная женщина на всем свете, которую он ценит выше, чем меня.
Береги себя,
Леанда»

Чем дальше читала Шев, тем шире раскрывались ее глаза; колесики у нее в голове крутились с устроенной быстротой.
«Леанда» . Дочь Хоральда, которую он так расхваливал, заправляющая его делами в Вестпорте.
«Мой добрый старый друг ». Каркольф может быть знакома со всеми на свете, но это знакомство явно не из рядовых, а очень даже короткое, но Каркольф ни разу даже не намекнула на него.
«Надеюсь, все, что затевал отец в Талине, прошло успешно».  Она подняла голову и увидела Каркольф, которая вышла из спальни в одном белье. Зрелище, ради которого она совсем недавно была бы готова переплыть океан. Но сейчас оно очень мало тронуло Шев.
Каркольф взглянула на напряженное лицо Шев, потом на письмо, потом опять на Шев и медленно подняла руку в успокаивающем жесте, как будто перед нею находился норовистый пони, которого могло бы напугать резкое движение.
– Ну-ну, послушай. Все совсем не так, как кажется.
– Не так? – Шев медленным движением повернула лист на столе. – Потому что из этого кажется, что ты находишься в очень тесных отношениях с Хоральдом и его семейством и вся эта гов…ная затея – твое изобретение.
Каркольф слегка улыбнулась. Не без смущения. Как маленький ребенок, застигнутый родителями с перемазанной вареньем рожицей.
– Ну, если… может быть, и так.
Снова Шев стояла неподвижно и смотрела. Старый скрипач, обосновавшийся на площади, выбрал именно этот момент, чтобы ударить по струнам и завести жалобную мелодию, но сейчас Шев совершенно не хотелось танцевать под нее, а уж смеяться над музыкантом – еще меньше. Эта музыка казалась ей самым подходящим аккомпанементом к краху ее мелкого жалкого самообмана. Боже, ну зачем она так настойчиво требовала от людей того, что они никак не могли ей дать, притом что об этом она сама знала лучше всех? Зачем она так настойчиво старалась вновь и вновь повторять одни и те же ошибки? Почему она каждый раз так легко поддается на обман?
Потому что она сама рада обманываться.
Старый северянин с фермы близ Честной сделки любил повторять, что надо, дескать, реально смотреть на жизнь. Реально смотреть. А она опиралась на плетень, грызла травинку и рассеянно кивала. И все же, сколько она ни повидала, сколько ни перенесла, она до сих пор остается самой далекой от реальности дурой во всем Земном круге.
– Шеведайя, послушай… – голос Каркольф звучал очень ровно, и спокойно, и убедительно – так политик мог бы объяснять народу свои великие планы. – Я понимаю, что тебе может казаться, будто  тебя слегка  обманули.
– Слегка? – пискнула Шев, не веря своим ушам и от волнения не владея голосом.
– Я всего лишь хотела, – Каркольф опустила глаза, толкнула большим пальцем ноги погнутую чайную ложку и, снова подняв голову, робко взглянула из-под трепещущих ресниц, примеряя на себя на сей раз образ невинной юной невесты, – узнать, чему ты придаешь значение.
Глаза Шев раскрылись еще шире. Они определенно уже выкатывались из орбит.
– Так значит… это была, всего лишь мать ее, проверка  чувств?
– Нет! Ну ладно, да. Я хотела выяснить, есть ли у нас с тобой… что-нибудь прочное , только и всего. Но получилось неаккуратно.
– Да как же это  могло получиться аккуратно ?
– Но ты его прошла! И даже намного больше того! – Каркольф шагнула вперед. Боже, эта походка!.. – Ты явилась за мною. Я не могла поверить, что такое возможно. Мой герой, да? Героиня! Что угодно.
– Ты могла бы просто спросить!
Каркольф с трагической миной на лице подошла еще ближе.
– Но… знаешь ли… в постели люди часто обещают такое, что потом вряд ли согласятся выполнять…
– Я, кажется, начинаю что-то понимать во всем этом г…не!
Брови Каркольф сошлись на переносице. Раздражительная мать, глубоко недовольная тем, что дочь никак не желает отказаться от своего заскока.
– Послушай, я понимаю, что эта ночь выдалась тяжелой, но, в конце концов, все для всех закончилось хорошо. Ты в расчете с Хоральдом, я в расчете с Хоральдом, и мы можем…
Шев почувствовала резкий ледяной спазм в животе.
– Постой, что значит ты в расчете с Хоральдом?
– Ну… – На лице Каркольф мелькнула тень недовольства тем, что она позволила себе проговориться, но тут же она принялась хлопать в ладоши, как цирковой фокусник, отвлекающий внимание зрителей от подготовки трюка. – Так уж получилось, что за мной тоже был небольшой должок, а он был в долгу перед верховной жрицей, так что, сама понимаешь, рука руку моет – мы помогли друг другу разобраться с трудностями. Это же истинно стирийский подход, правда ведь, Шев? Но дело не…
– Значит, ты продала мою подругу, чтобы заплатить свой долг?
Если Шев рассчитывала, что Каркольф от стыда сдуется, как проткнутый бурдюк, то она ошибалась.
– Джавра – это же погибель всему! – Каркольф подошла еще ближе и наставительно воздела перст. – Все время, пока она находилась здесь, тебе грозила опасность снова ввергнуться в ее безумие, как это раз за разом случалось с тобой! Тебе было необходимо избавиться от нее. Нам  было необходимо. Это твои слова, которые ты говорила в этой самой комнате!
Шев скривилась.
– Но я же вовсе не этого хотела! В смысле я хотела  этого, но совсем не так…
– А как иначе? – осведомилась Каркольф. – Ведь ты сама ни за что не решилась бы на это. И сейчас прекрасно все понимаешь. И тогда понимала. И потому сказала мне. А мне пришлось сделать это ради тебя.
– Значит… Значит, ты оказала мне добрую услугу?
– Полагаю, что да. – Каркольф подошла вплотную. Честная, скромная… прямо торговец, предлагающий тебе самую лучшую сделку всей твоей жизни. – И еще я полагаю, что, когда у тебя будет время подумать обо всем этом… ты согласишься со мною.
Она улыбнулась, глядя сверху вниз; даже сейчас, босиком, она была выше ростом, чем Шев. Улыбка победительницы. Выигравшей в споре. Доказавшей свою правоту.
Приняв испуганное молчание за согласие, она протянула руки и взяла лицо Шев в ладони. Заботливая любовница, думающая только о счастье своей партнерши.
– Только ты и я, – прошептала она, наклоняясь вплотную. – Лучше, чем прежде.
Каркольф присосалась к верхней губе Шев. Потом прикусила зубами нижнюю, оттянула, почти до боли, и отпустила. Послышался чуть слышный шлепок. Голову Шев заполнил тот самый аромат, но в нем больше не было сладости. Только кислятина. Резкая. Тошнотворная.
– А теперь позволь мне одеться, и мы отправимся забавляться.
– Забава – твое второе имя, – прошептала Шев, больше всего желая оттолкнуть ее. Оттолкнуть, а потом еще как следует врезать кулаком в лицо.
Шев не очень-то любила быть честной сама с собой. Да и кто это любит? Но если она позволила себе хотя бы на мгновение ощутить боль, то причиной ее было вовсе не предательство Каркольф. Тот, кто носит за пазухой змею, не должен удивляться, когда она кусает тебя. Дело было в том, что Шев вдруг осознала: нет под самодовольной улыбчивой маской Каркольф никакой тайной сущности. Там всего лишь следующая маска, а потом еще одна и еще. Для каждой из ролей, какие ей понадобится играть. Дающие ей все, чего она захочет. Если у Каркольф и есть какая-то потаенная сущность, то она тверда и неуязвима, как кремень.
У нее не имелось первого имени, которое можно было бы узнать.
Всего несколько часов назад Шев с готовностью убивала ради этой женщины. Сама готова была умереть ради нее. Сейчас же она не испытывали ни любви, ни вожделения, ни даже сильного гнева. Лишь печаль. Печаль, разбитость и сильное, очень сильное разочарование.
Она заставила себя улыбнуться.
– Ладно. – Она заставила себя положить ладонь на щеку Каркольф и заправить за ухо прядь ее золотых волос. – Одевайся. Но обещаю, что это понадобится ненадолго.
– Ох, обещания всегда приводят меня в трепет. – Каркольф мазнула кончиком пальца по носу Шев. – Я никогда не знаю, можно ли им верить.
– Это ведь тебе нужно лгать, чтобы жить. Я всего лишь ворую.
Каркольф, как всегда прекрасная и спокойная, улыбнулась ей от двери спальни.
– Совершенно верно.
Как только она скрылась из виду, Шев подхватила сумку и вышла из квартиры.
Она даже не стала закрывать за собой дверь.

Освобождение!

Предуведомление издателя 
Листы бумаги, на которых был записан этот фрагмент, измятые, покрытые пятнами различного происхождения и чуть ли не протертые насквозь, были найдены после смерти в возрасте восьмидесяти пяти лет прославленного биографа, эпикурейца и поэта Спиллиона Суорбрека (библиография его трудов поражает своим объемом, однако среди них следует особо выделить восемнадцатитомную «Жизнь Даба Свита, грозы дикого Пограничья» и книгу «Великая герцогиня злодеяния», представляющую собой эпическую поэму, в которой романтически переосмысливается биография Монцкарро Муркатто), в его старом ботинке, где они затыкали дыру в подошве. 
Факт? Игра воображения? Сатира? Источники происхождения и предназначение рукописи остаются совершеннейшей загадкой, однако ее все же впервые опубликовали, причем вместе с эксцентричным комментарием, написанным иным почерком, не похожим на витиеватый, с резким наклоном почерк автора. Умозаключение читателя? Оценка критика? Вердикт издателя? Об этом судить вам и только вам, дорогой читатель… 

Настоящий правдивый отчет очевидца об освобождении города Эверстока из-под власти закоренелых мятежников силами Роты Щедрой руки под командованием прославленного Никомо Коски составлен вашим покорнейшим слугой Спиллионом Суорбреком. 

Эверсток, лето 590 года 

Что могу я изложить посредством своего недостойного пера касательно этого великого сердца, этого надежного друга, этой видной собою персоны, этого неустрашимого исследователя, достойного государственного деятеля, бесподобного фехтовальщика, прославленного дамского угодника, а также, по случаю, капитана-морехода, известного скульптора-любителя, признанного знатока искусства, непревзойденного пловца на короткие дистанции и воина-поэта, знаменитого солдата удачи Никомо Коски?
Он был человеком великих достоинств, наделен был экстраординарными способностями, как умственными, так и физическими, острым умом и способностью немедленно приступить к делу походил на лисицу, но при этом был наделен милосердной кротостью, коей позавидовала бы даже нежная голубка. Он был щедрым другом, всегда готовым посмеяться и снисходительным к ошибкам, но и неумолимым врагом; его равно любили и страшились по всему Земному кругу, где не существовало неведомых ему земель. И все же, невзирая на великие его достижения, коих хватило бы, чтоб заполнить жизнеописания пяти выдающихся персон, не имелось в нем ни следа чванства или тщеславия, и он всегда стремился достигать большего, делать лучше, целиться выше, и, хотя его командование в ходе нескольких дюжин победоносных кампаний было по большей части безупречным, он нередко терзался тем, что воспринималось им как раскаяние и разочарование в былом. «Раскаяние, – как он однажды сказал сему недостойному хроникеру, – отчетливо запечатленное на его благородном лике вкупе с бесконечной скорбью, – это цена моей профессии».
Хоть в то время, когда я имел счастье быть знакомым с ним, его возраст уже вплотную приблизился к шестидесяти годам, он не выказывал никаких признаков дряхлости. Благодаря тому что он провел всю жизнь в седле, дыша свежим воздухом, и не был рабом низменных привычек, он выглядел не старше бодрого атлета от силы тридцати семи лет от роду, с густой шевелюрой черных и блестящих, как вороново крыло, волос, которая впору пришлась бы шестнадцатилетнему юноше. Согласно мнениям особ женского пола – нежные создания! – суждению коих следует доверять куда более, нежели мнению вашего скромного слуги, он был наделен красивым и благообразным лицом и редкостным телосложением и за долгую жизнь нисколько не утратил силы и красоты мышц. Он мог употреблять спиртное, но редко и лишь в крайне незначительных количествах, ибо отвратительные проявления безнравственности, творимые пьяными солдатами по отношению к невинным обывателям, чему он за свою долгую карьеру неоднократно бывал свидетелем, были ужасны, и он однажды сказал мне: «Нет дьявола, более опасного для солдата, нежели тот, что обитает в бутылке».
По случайному стечению обстоятельств те подробности, о коих я намерен повествовать и кои весьма достойно живописуют персону сего мужа, Никомо Коски, и его Роты Щедрой руки, были использованы достопочтенным слугой Его Августейшего Величества наставником Пайком, дабы искоренить главарей злодейского мятежа в Старикленде, вылившегося в ужасающую бойню в Ростоде. Для сего справедливого дела Рота, насчитывавшая тогда около пяти сотен храбрецов, была призвана к присяге, а будучи призванными к присяге, эти достойные воины должны были либо достичь цели, либо сложить головы в стремлении к этой цели. Возможно, до ваших ушей, благосклонные читатели, доходили недружелюбные рассказы о неверности наемников? Отриньте подобные мысли, дорогие читатели, во всяком случае, если речь идет о счастливом братстве, возглавляемом прославленным Никомо Коской! Ибо эти люди, пусть они и родились под разными небесами, говорили на разных языках, приходили из близких и дальних стран, с гор и из низин, представляли собой все цвета кожи и все верования, кои можно сыскать в Земном круге, были столь преданы и верны друг другу, равно как и тем, кому клялись служить, как любая сплоченная крестьянская община. После того как стряпчий Роты составлял бумагу о найме и благородный Коска ставил на ней свою витиеватую подпись, все они как один отрешались от иных соображений и брались за выполнение задачи, на кою подрядились, столь же рьяно, сколь рыцари-телохранители защищают августейшую персону Его королевского Величества, и никакие уговоры, никакие обещания золотых гор, титулов или земельных владений, никакие награды от земных владык или богов не могли увести их с пути выполнения принятых обязательств.
Город Эверсток был одним из поселений землепроходцев, которые, подобно сорной траве, укореняющейся в каменистой почве, бурно росли на погрязших в беззаконии землях Ближней страны, близ границ, до коих доходит цивилизация Союза. Умело выстроенный из мощных бревен, он хотя не мог похвастаться украшениями, зато был удачно расположен, хорошо спланирован и опрятен и обнесен крепкой оградой для защиты от ужасных духолюдов, которые несколько лет назад почти поголовно вырезали беззащитных поселенцев.
Именно в сторону этого привлекательного с виду и еще недавно вполне мирного поселения и был устремлен пронзительный взгляд Коски, насупившего изрезанный морщинами лоб в глубоком размышлении и справедливом негодовании.
– Мятежники засели в городе, и там их, по меньшей мере, сотня человек, – сказал, спрыгнув со взмыленного скакуна, капитан Димбик: золотистые кудри рассыпались по его широким плечам. В прошлом он был офицером армии Его Величества, но питал столь сильное пристрастие к приключениям, что после подписания мира со свирепыми северянами вскоре подал в отставку, чтобы поискать новых тревог на западе, для коего еще не существовало карт. – Эти гнусные предатели взяли местных жителей в заложники, ежечасно избивают ни в чем не повинных людей и грозятся перебить женщин и детей, если кто-нибудь попытается избавить город от их гнета.
– Это люди или чудовища? – возмущенно осведомился капитан Брачьо, весьма культурный благородный стириец чрезвычайно высокого происхождения, поджарый, стройный и отмеченный шрамом от старой раны на лбу, придававшим его добродушному лицу обманчивое выражение гнева.
– Придется мне идти туда самому, будь они неладны! – Великолепные усы Коски тряслись от праведного негодования, а сверкающие глаза, казалось, готовы были извергнуть пламя на оскверненное поселение. – И договариваться об освобождении заложников. Я не могу допустить неудачи. Если пострадает хоть один невинный человек, будь то мужчина, женщина или ребенок… – И, должен сознаться, при одной лишь мысли о несчастной участи малых сих по его щеке сбежала скупая мужская слеза. – Моя хрупкая совесть не вынесет такого бремени. Я недвусмысленно дам понять мятежникам, что…
– Нет! – прервал его инквизитор Лорсен, представитель главного нанимателя и куратор всей миссии, для которой была нанята бравая Рота. – Генерал Коска, ваше стремление избежать кровопролития делает вам большую честь, но, увы, нельзя надеяться на то, что эти подлые мятежники будут следовать правилам войны. Бессмысленно ждать от них проявления присущего вам возвышенного благородства души, и я даже слышать не хочу о том, чтобы вы отдали себя в их руки. Ни я, ни Союз, ни весь мир не могут позволить себе лишиться сторонника, многократно и в прошлом, и сегодня, доказывавшего свою незаменимость. За вашей спиной целая рота из отважных и добродетельных людей, готовых выполнить любой ваш приказ, и каждый из них, не сомневаюсь, более чем охотно рискнет жизнью, если это может пойти на пользу беспомощным. Позвольте одному из них отправиться с этой высокой целью. Я сам, мой командир наставник Пайк, его командир архилектор и, конечно же, его повелитель, Его Августейшее Величество Высокий король Союза, и тут все присутствовавшие, даже те, кто не принадлежал к этой великой нации, с глубоким почтением склонили головы, невзирая на все множество забот, без сомнения, будем глубоко сожалеть о каждой утраченной попусту человеческой жизни.
Во время этой вдохновенной речи вперед один за другим выходили добровольцы, жаждущие взять в свои сильные руки это благородное дело. Коска вытер вторую скупую мужскую слезу, простер руки к соратникам и возгласил: «Дети мои! Мои храбрые дети!» – и прижал мощные ладони к своей благородной груди, благодаря их, равно как и Судьбу, поставившую его во главе столь замечательных людей.
Взгляд великого человека остановился на Суфине, многоопытном разведчике родом из Канты, но высокого роста и величественного облика, без сомнения, одном из тех, кто предпочел покинуть родину, но не подчиниться тирании гуркского императора, отважном муже, смеявшемся над опасностью почти так же громко, как и сам капитан-генерал.
– Передайте мятежникам, что мы обещаем им достойное обращение, если они освободят людей, которых трусливо захватили в заложники, и сдадутся на милость правосудия Его Величества, – сказал инквизитор Лорсен.
– И предупредите, что, если с голов заложников упадет хоть один волос, они ощутят на себе всю мощь моего гнева, – добавил Коска. – Сделайте это для меня, Суфин, и я награжу вас.
– Сэр, мне не нужно иной награды, кроме вашего уважения, – ответил разведчик, и командир с воином обнялись. Взяв с собой стряпчего Роты, коему надлежало зафиксировать условия капитуляции, храбрый Суфин отправился в долгий путь по безлюдному, поросшему густой травой склону холма к вражескому бастиону; через некоторое время они заметили его, и вскоре тяжелые ворота плотно закрылись за ним.
Рота в зловещем молчании ожидала, чем кончатся переговоры Суфина; все надеялись на их успешный исход и в то же время были готовы к кровопролитию. Никогда больше вашему смиренному наблюдателю не доводилось испытывать столь тягостного времяпрепровождения. Ветерок преспокойно шелестел в траве и кронах деревьев, беззаботные птахи распевали на ветвях свои утренние песни, но все, кто находился там, пребывали в состоянии крайнего нервного напряжения.
Все, кроме одного!
– Ах это затишье перед боем!.. – проговорил Коска, простершийся в высокой траве на холме над городом, как лев, готовящийся к прыжку. Глаза его блестели, а мощные кулаки сжимались и разжимались в предвкушении предстоящего дела. – Сладостный покой, предшествующий железной буре! Может, человеку и не следовало бы рваться к такой работе, как наша, но как же это возбуждает! У меня всегда каждая жилочка трепещет! Суорбек, вам знакомо это ощущение?
Ваш покорный слуга вынужден в данном вопросе проявить понятную, вероятно, скромность, ибо и тогда, и сейчас он мог дать лишь отрицательный ответ. Как-никак я не обладал сколько-нибудь значительным опытом, владел оружием весьма посредственно и не имел природной невосприимчивости к страху, коей отличался капитан-генерал. Но ведь это был не кто-нибудь, а сам Никомо Коска, хохотавший в лицо страху!
Но в тот момент из его красиво очерченных губ вырвался отнюдь не хохот.
– Что-то неладно, – пробормотал он через некоторое время, и все немедля изготовились к действию. Его люди по долгому опыту знали, что Никомо Коска был наделен особым, почти магическим чутьем на опасность, шестым чувством, если угодно, далеко выходящим за пределы восприимчивости обычного человека. Не могу судить, воспитал ли Коска это чувство в ходе своей продолжительной и зачастую болезненной практики, или это был его врожденный талант, но ваш скромный обозреватель имел возможность несколько раз наблюдать его проявления и ни в коем случае не решился бы отрицать его истинную действенность. С ловкостью акробата вскочив на ноги и мгновением позже оказавшись в позолоченном седле – насколько я понял, это был дар великой герцогини Сефелины Осприйской после знаменитой победы в Островной битве, которую одержал для нее Коска, – капитан-генерал прогремел:
– К оружию!
В мгновение ока несколько двадцаток воинов оказались в седлах и помчались вниз по склону холма к Эверстоку, оглашая живописную долину гулкими яростными боевыми кличами. Поданный при помощи зеркала сигнал подвиг другой отряд, скрытно расположившийся в лесу по другую сторону поселения, начать атаку одновременно с первым, так что ни у одного мятежника не осталось шанса ускользнуть из этих сокрушительных клещей. В сражении Рота действовала слаженно, аккуратно и точно, как драгоценные часы, мастером-часовщиком которых был Коска, а каждый из пятисот человек занимал в этой огромной машине точно определенное для него место.
Сколько раз могло стукнуть сердце в груди, пока лошади мчались во весь опор к ограде городка? Не могу точно назвать количество ударов, но их, определенно, было немного! Сколько еще времени потребовалось неустрашимым воинам из Роты, чтобы ворваться в укрепление, подавив нерешительное сопротивление на стенах? Вряд ли больше! Я не стану слишком сильно углубляться в достойные прискорбия подробности последовавшей битвы по той причине, что ваш скромный обозреватель, опасаясь за собственную жизнь, держался в известном отдалении от самых горячих точек боя, равно как и потому, что следует щадить деликатность чувств тех дам, коим доведется читать сии записки, и не в последнюю очередь потому, что описание подобного зверского сражения, удар за ударом, плохо соответствует потребностям культурного читателя.
Позвольте мне лишь заметить, что я наблюдал действия капитан-генерала в бою, и тот человек, что с друзьями был кроток и ласков, как котенок, перед лицом врага превращался в тигра и даже превосходил сего зверя! Никто не мог сравниться с ним в быстроте и меткости метания ножей, равно как и в смертоносном искусстве фехтования! В одном из эпизодов сражения, который ваш обозреватель наблюдал собственными глазами, один выпад сверкающего клинка Коски сразил сразу двоих противников! Проткнул насквозь. Нет! Прошил. Нет! Я бы сказал, что насадил два куска корчащегося мяса, как гуркский мясник насаживает мясо на вертел, дабы зажарить над огнем. Потоки крови пропитали разглаженный ветром песок на улицах, мятежники, из распоротых животов которых вываливались все еще трепещущие внутренности, валялись и стенали, захлебываясь в собственной крови или жалким женоподобным визгом умоляя о пощаде, которую никто не давал. Им разматывали кишки вдоль улиц, выкалывали глаза, сгустки их мозгов облепили плетни, дабы стать кормом для мух. Неумолимая сталь жестоко расчленяла тела, предоставляя содержимое животов в виде комков шевелящихся кишок заботам безжалостной пыли! О, такова отвратительная правда войны, от подробного описания коей мы, цивилизованные люди, не должны отворачиваться, хотя оно и заставляет нас содрогаться от ужаса!
– Мы должны защитить жителей! – прогремел, заглушая шум битвы, капитан Джубаир, который, хотя и родился в Гуркхуле и был средоточием всех предрассудков, свойственных его нации, научился у Коски милосердию и снисходительности к слабым, совершенно чуждым его темнокожей расе. Простой разум этого обычно доброго и заботливого гиганта сейчас пылал гневом из-за того, что беспомощные обыватели подвергаются серьезной опасности, и он дрался как разъяренный слон.
Хотя обозревателю и показалось, что прошла целая вечность, праведная ярость Роты была столь пылкой, что битва явила собой лишь ряд ужасающих эпизодов; вероломные мятежники были полностью окружены, разбиты и преданы мечу – о счастливый шанс и доказательство справедливости дела, за кое стояла Рота, – без единого раненого с ее стороны. Коска обрушил возмездие на презренный сброд с такой ужасающей скоростью – не быстрее яростная буря полосует землю слепящими молниями, – что те не успели даже приступить к обещанному истреблению заложников, и драгоценные заложники, все до одного, были освобождены от уз и, улыбаясь, счастливо воссоединились со своими изнемогавшими от слез родными.
Существовала еще одна опасная угроза совсем иного рода, ибо кровь воинов кипела на огне битвы, и нельзя было исключить, что кое-кто из них, спокойный и сдержанный, как агнец, при более благоприятных обстоятельствах может забыться и устремиться на поиски добычи. Но Коска вскочил в подвернувшийся фургон и столь мощным гласом – и столь ласковыми словами – призвал всех к спокойствию, что Рота тут же вернулась к дисциплине, подобающей цивилизованным людям.
– Я скорее предпочту, чтобы мы ушли отсюда голодными, – заявил своим солдатам достойный генерал, – нежели допущу ущерб имуществу сих добрых людей, кои могут в грядущие времена провозгласить себя подданными Его Августейшего Величества Высокого короля Союза!
И Рота как один человек разразилась восторженными криками одобрения. Один скромный воин, терзаемый муками совести, вернул лукошко с яйцами доброй домохозяйке, из чьего курятника скрытно изъял их, сопроводив сей поступок изъяснениями глубочайшего раскаяния и слезами искреннего стыда, но она все же уговорила его оставить эти яйца себе и, более того, убедила благородных и голодных воинов Роты забрать все яйца, кои наличествовали в ее хозяйстве, и от всей души, исполненной благодарности, воздевая к небу сложенные вместе хрупкие руки, вознесла хвалу королю и его верному и прилежному слуге его преосвященству архилектору за избавление ее самое и ее соседей от тирании и беззастенчивого грабежа, кои осуществляли гнусные мятежники.
Ваш скромный слуга должен признаться, что и сам утирал слезы, когда среди мертвых отыскали труп благородного Суфина. Его сотоварищи не скрывали мужественной скорби и проливали реки слез, сопровождая их воспоминаниями о высоких достоинствах покойного. И, как и всегда и во всем, Никомо Коска был здесь первым среди своих соратников.
– О, славный Суфин! – провозгласил генерал, ударяя себя в окровавленный нагрудник кирасы. – О, надежный друг с благородным сердцем! Скорбь о твоем самопожертвовании будет терзать меня до смертного часа!
Отважный разведчик сражался как герой под не защитившим его флагом парламентера и убил более дюжины малодушных мятежников, но все же они одолели его. Подле его изрубленного тела нашли кошель со старинными монетами, который тут же передали капитан-генералу.
– Составьте опись этих монет, сержант Балагур, – приказал Коска.
– Я пересчитаю их, – почтительно кивнув, ответил верный сподвижник Коски.
– С ними поступят согласно нашему Правилу четвертей! Одна четверть будет поделена между нашими бравыми вояками в знак признания их сегодняшнего героизма! Вторую нужно передать искусному ваятелю, дабы он создал неподвластный времени монумент в память нашего славного Суфина! Третью потратим на закупку припасов у местных жителей, а последнюю, четвертую, передадим им же на возмещение ущерба, причиненного мятежниками, и основание приюта для детей, осиротевших по их вине!
И снова из глоток наемников вырвались крики восторженного одобрения, ибо, хотя многие из них имели простонародное происхождение, все они отличались высотой духа, и низкая алчность, чуждая их прекрасным натурам, всегда занимала последнее место среди их побудительных мотивов. Не теряя время даром, они взялись за работу, дабы привести поселок в его прежнее благообразное состояние, погасили пожары, разожженные мятежниками в их бессильной ярости, и устранили повреждения, полученные строениями и общественными пространствами за время оккупации.
Выше я уже отмечал, что трудно было представить себе более надежного друга, но он мог быть также и непримиримым врагом и без жалости карал негодяев и подлецов. Без гордости, но и без стыда я сообщаю, что несколько отрубленных голов самых закоренелых в злодействе зачинщиков мятежа были выставлены над воротами в качестве устрашающего напоминания и предостережения от подобных намерений. Никто не получил ни малейшего удовольствия от сего ужасного деяния, но ведь сие происходило в Ближней стране, далеко за пределами цивилизованного мира и вне юрисдикции Союза или даже Империи, если можно применить это высокое понятие к сей погрязшей в невежестве нации. Умудренный богатейшим опытом Коска преподал злоумышленникам этот жестокий урок, чтобы избежать куда более крупных кровопролитий в дальнейшем. Такова ужасная арифметика войны.
– Мы должны быть милосердны, если для этого выпадает хоть малейшая возможность, – заявил мудрый и справедливый полководец. – Обязаны! – И он с силой стукнул могучим кулаком по несокрушимой ладони. – Но приходится с горечью констатировать, что всеобъемлющего милосердия мы не можем себе позволить. – Он возвел очи горе, туда, где над городской стеной вздымались с ужасающе равнодушными лицами эти ужасные предупреждения, уже привлекавшие к себе внимание окрестных птиц. – Головы на копьях, – произнес он и сам покачал головой. – Ужасный, прискорбный, но, увы, необходимый обычай.
– Ваша сдержанность, генерал, достойна всяческого уважения, – заметил почтенный инквизитор Лорсен. – Инквизиция Его Величества настоятельно требует сурового наказания виновных и всемерной защиты невинных.
Местные жители умоляли Коску остаться у них, подносили ему цветы и даже предлагали золото, дабы склонить его на это, но он отказался.
– В Ближней стране есть и другие города, стенающие под гнетом мятежников, – сказал он. – Я не могу позволить себе отдыхать, пока не достигнута благородная цель, поставленная наставником Пайком, и предатель и мятежник Контус не передан в цепях в руки инквизиции, дабы дожидаться королевского правосудия.
– Но почему бы вам, генерал Коска, и вашим людям не согласиться провести у нас хотя бы ночь в тишине и покое? – спросил городской голова. – Или хотя бы веселый часок. Неужели триумфальным освобождением нашего скромного городка вы не завершили определенный этап своих трудов?
– Премного благодарен вам, – ответствовал великий человек, положив ему на плечо тяжелую руку, – но я и так позволил себе чересчур много тишины и покоя. – Прославленный солдат удачи Никомо Коска покрутил кончики напомаженных усов между большим и указательным пальцами и обратил всевидящий взгляд к западному горизонту. – Если за сорок лет, что я воюю, мне и удалось чему-то научиться, так это тому, что благие дела… не имеют завершения.
По мне, так вышло терпимо, хоть я и ожидал большего. Безвкусно. Банально. Я всей душой за реализм, когда он уместен, за освещение фактов и все такое, но столь холодное изложение наверняка не заставит читателя разинуть рот от восторга. Разве я не говорил тебе, что писать можно как угодно, только не скучно? 
Суорбек, умоляю тебя, перепиши все это! Больше героизма, больше блеска, больше крови в описании операции, и добавь чего-нибудь невероятного! Больше жестокости и всяческих злодейств со стороны мятежников! Где хотя бы одна-две спасенные девушки? Постарайся уж! Вложи хоть немного огня! 
И не сочти за труд, вычеркни упоминание об этом треклятом стряпчем. Вообще выброси этого лживого предателя из всех записей! 
И, конечно, «Капитан-Генерал» всюду пиши с заглавных букв. 

А кому сейчас легко?

Сипани, весна 592 года 

Она ненавидела Сипани.
Гнусные туманы, застилающие глаза, и гнусную хлюпающую воду, и гнусный вездесущий запах гнили. Гнусные вечеринки, и маски, и попойки. Забавы: все беспрестанно забавляются или, по меньшей мере, делают вид, будто забавляются. А гнусные людишки гнуснее всего. Сплошные подонки, все до одного – что мужчины, что женщины, что дети. Лжецы и глупцы все до одного.
Каркольф ненавидела Сипани. И все же снова оказалась здесь. И кто же – невольно подумала она – в итоге глупец-то?
Впереди, в тумане, раскатился взрыв визгливого смеха, и она, стиснув ладонью рукоять меча, скользнула во тьму ближайшего парадного. Хороший курьер не доверяет никому, а Каркольф была лучшей из лучших, но в Сипани она доверяла… менее чем никому.
Из мглы показалась очередная кучка искателей развлечений. Мужчина в маске, изображавшей луну, указывал пальцем на женщину, пьяную настолько, что она не могла толком удерживать равновесие на своих высоких каблуках и то и дело падала. Все хохотали, один хлопал в ладоши, так что развевались кружевные манжеты, как будто напиться до такой степени, что не способен устоять на ногах, очень смешно. Каркольф закатила глаза и попыталась утешиться мыслью, что эти люди на самом деле ненавидят все это точно так же, как ненавидела она, в тех случаях, когда пыталась позабавиться.
Каркольф, одиноко стоявшая в непроглядной темноте парадного, поморщилась. Проклятие, ей остро требовался отпуск. Слово «забава» как-никак было ее вторым именем. И что же? Она превращается в тухлую воблу. Вернее говоря, уже превратилась, а сейчас делается еще хуже. Становится одной из тех людей, которые презирают весь мир. Неужто из нее получается подобие ее папаши, чтоб ему ни дна, ни покрышки?
– Что угодно, только не это, – чуть слышно поворчала она себе под нос.
Как только гуляки скрылись в ночи, она выскочила из своего кратковременного убежища и двинулась дальше – не слишком быстро, но и не слишком медленно, беззвучно ступая мягкими подметками по сырой брусчатке и надвинув ничем не примечательный капюшон так, чтобы не вызывать в нем подозрений и чтобы казалось, будто человеку в общем-то есть что скрывать, но, кроме него, эти тайны никому не интересны. Таких в Сипани было более чем достаточно.
Где-то западнее должна мчаться по широким проспектам ее бронированная карета, высекая ободьями колес искры из мостовой на мостах; шарахаются в стороны испуганные прохожие, кучер хлещет лошадей по взмыленным бокам, следом, сверкая влажными от тумана доспехами в свете уличных фонарей, скачет дюжина наемных охранников. Если, конечно, люди Старателя еще не подсуетились: град стрел, визг лошадей и людей, грохот экипажа, падающего с дороги, лязг стали, и в завершение всего замо́к дорожного сейфа срывается зарядом взрывчатого порошка, алчные руки, отмахиваясь от едкого дыма, откидывают тяжелую крышку… а там пусто.
Каркольф позволила себе чуть заметно улыбнуться, погладить чуть заметную выпуклость на боку – кое-что, пришитое для сохранности к подкладке куртки.
Она велела себе собраться, сделала еще несколько шагов и спрыгнула с набережной канала, пролетела над маслянистой водой три шага, разделявшие набережную и полусгнившую баржу, палуба которой заскрипела, но выдержала, когда Каркольф, перекатившись, легко поднялась на ноги. Идти в обход, через мост Финтин, было далеко, к тому же этот путь был весьма людным и отлично просматривался, а вот эта лодка всегда была привязана здесь, в тихом темном месте, позволяя срезать изрядный крюк. Каркольф позаботилась о том, чтобы суденышко тут стояло. Она вообще старалась оставлять на волю случая как можно меньше. По своему собственному опыту она хорошо знала, что случай может оказаться настоящим подонком.
Из полумрака каюты выглянуло изрезанное морщинами лицо, окруженное клубами пара из кипящего котелка.
– Кого нелегкая носит?
– Никого. – Каркольф приветственно махнула рукой. – Так, мимоходом! – Она перепрыгнула с качающейся палубы на противоположный берег канала и скрылась в воняющем плесенью тумане. Так, мимоходом. Прямо в порт, чтобы успеть к началу отлива и отбыть в своем веселом стиле. Или хотя бы в тухлом. Где бы Каркольф ни побывала, везде она была никем. Везде и всегда: так, мимоходом.
А восточнее должен ехать в компании четверых наемников этот идиот Помбрин. Вряд ли его легко спутать с нею – усы, там, и все прочее, – однако когда он завернется в точно такой же броский плащ с капюшоном, то со спины сойдет за двойника. Этот жалкий сутенер свято уверился пустой башкой своей, что сможет выдать себя за нее и поможет ей, достойной даме, не желающей делать свою связь достоянием широкой публики, встретиться с любовником. Каркольф вздохнула. О, если бы так… Она утешилась, представив себе, как Помбрин растеряется, когда эти балбесы – Глубокий и Мелкий – выстрелом собьют его с седла, как они удивятся, увидев усы, как будут с нарастающим бешенством ощупывать и рвать его одежду и, в конце концов, несомненно, вспорют ему живот, чтобы… не найти ничего.
Каркольф снова пощупала бугорок на боку и прибавила шагу. Все это там, а она здесь, идет средним из трех маршрутов, одна, пешком, по тщательно подготовленному пути, проходящему по задворкам, узким проходам, всеми забытым проходным дворам и лестницам, через обветшавшие дворцы и многоквартирные дома, через ворота, оставленные открытыми в соответствии с тайными договоренностями, а в конце короткий переход по сточной трубе, и она окажется возле самого порта, имея еще час-другой в запасе.
И вот, покончив с этой работой, она непременно устроит себе отпуск. Она потрогала языком маленькую, но весьма болезненную язвочку, которая недавно появилась у нее во рту, на губе. Она ведь только и знает, что работу. Может быть, съездить в Адую? Навестить брата, увидеть племянников… Сколько им лет-то? М-м-м? Нет! Невестка такая лицемерная мизантропка. Из тех людей, которые обо всем на свете говорят с этакой ехидной ухмылочкой. Глядя на нее, Каркольф сразу вспоминала папашу. Может быть, братец потому и женился на этой гадкой тетке…
В сводчатую подворотню она нырнула под звуки музыки. Скрипач либо настраивал инструмент, либо совершенно не владел им. Ни то ни другое не удивило бы ее. На замшелой стене болтались, хлопая на ветру, клочья бумаги – дурно отпечатанные листовки, призывавшие сознательных граждан восстать против тирании Змеи Талинса. Каркольф усмехнулась. Граждане Талинса в большинстве предпочитали думать о том, как бы прилечь, а не восстать, а оставшихся можно было назвать как угодно, только не сознательными.
Она извернулась, чтобы немного оттянуть чересчур туго облегавшие зад брюки, но тут ничего нельзя было поделать. Интересно, сколько нужно заплатить за новую одежду, чтобы у нее не было таких грубых швов, натирающих в самых неудобных местах? Она трусила по узкой набережной давно неиспользуемого отрезка канала с застоявшейся водой, мутной от тины и разнообразного мусора, то так, то этак поддергивая брюки, но все без толку. Будь проклята дурацкая мода на облегающие брюки! Может быть, это какая-нибудь космическая кара ей за то, что она расплатилась с портным фальшивыми монетами. Но тут уж Каркольф всегда придавала гораздо больше внимания непосредственной личной выгоде, нежели вселенским карам, и потому старалась, при малейшей возможности, никому не платить. Это был для нее практически жизненный принцип, а ее отец всегда говорил, что человек должен соблюдать свои принципы…
Проклятие, похоже, она действительно превращается в собственного отца.
– Ха!
Из очередной подворотни выскочил какой-то оборванец; в полутьме тускло блеснула сталь. Инстинктивно взвизгнув, Каркольф отскочила назад, сорвала и отбросила в сторону плащ и обнажила клинок, уверенная в том, что на сей раз пришла ее смерть. Неужели Старатель сумел все же перехитрить ее? Или Глубокий и Мелкий, или наемники Куррикана… Но никто больше не появлялся на виду. Один-единственный человек, кутающийся в потрепанный грязный плащ, с непокрытыми волосами, прилипшими от сырости к бледной коже, прикрывший нижнюю часть лица потасканным шарфом, над которым виднелись налитые кровью круглые испуганные глаза.
– Кошелек или жизнь! – провозгласил он приглушенным – из-за шарфа – голосом.
Каркольф вскинула брови.
– И кому же все это так понадобилось?
Краткая пауза, во время которой тишину нарушал лишь плеск воды о камни внизу.
– Вы женщина? – В тоне грабителя прорезались чуть ли не извиняющиеся нотки.
– Если да, вы не станете меня грабить?
– Ну… э-э… – Грабитель как-то сник, но тут же вновь приободрился. – Все равно: кошелек или жизнь!
– Зачем? – поинтересовалась Каркольф.
Острие меча грабителя дрогнуло, как бы от неуверенности.
– Затем, что у меня имеется существенный долг перед… но это вас не касается!
– Нет, я имела в виду: зачем вам понадобилось предупреждать меня, вместо того чтобы тихонько пырнуть ножом, а потом обыскать труп?
Снова пауза.
– Пожалуй… я рассчитывал обойтись без насилия? Но предупреждаю, что готов на все!
Он был совершенным штафиркой. Грабитель этот, который попался у нее на пути. Случайная встреча. Вот и сомневайся после этого в том, что случай – подонок. По отношению к этому типу – наверняка.
– Да, сэр, – сказала она, – вы дерьмовый грабитель.
– Я джентльмен, мадам.
– Вы, сэр, уже мертвый джентльмен. – Каркольф шагнула вперед, подняв собственный клинок; лезвие из бритвенной стали, длиной в обычный шаг, устрашающе сверкнуло в свете лампы, падавшем из окна где-то сверху. Она никогда не давала себе труда упражняться, однако же, несмотря на это, более чем сносно владела мечом. И, конечно, с этим пентюхом ей не придется напрягаться. – Я нашинкую тебя…
Незнакомец метнулся вперед с немыслимой скоростью, лязгнула сталь, и не успела Каркольф подумать о том, что ей надо бы что-то сделать, меч вылетел из ее руки, звякнул о грязную брусчатку и, булькнув, упал в канал.
– Ах, – сказала она. Такой поворот событий менял все дело. Выходит, этот грабитель оказался не таким уж пентюхом, во всяком случае, когда дело коснулось фехтования. Это следовало учесть заранее. В Сипани ведь все не то, чем кажется.
– Давайте деньги, – потребовал он.
– Потрясающе. – Каркольф вынула кошелек и бросила его в стену, надеясь, что грабитель отвлечется и она сможет проскочить мимо. Увы, он с поразительной ловкостью поймал кошелек на лету, и острие меча вернулось на прежнее место, не позволяя Каркольф удрать. Вернулось и осторожно прикоснулось к бугорку на боку куртки.
– А что у вас… здесь?
Это и называется из огня да в полымя.
– Ничего, совершенно ничего. – Каркольф попыталась отвлечь грабителя фальшивым смешком, но этот корабль уже уплыл, и она, к великому сожалению, не находилась на его борту, точно так же, как не находилась на борту того треклятого корабля, который покачивался у причала, готовясь отплыть в Тонд. Она попыталась пальчиком отвести лезвие от груди. – А теперь, знаете ли, у меня имеется очень важное дело, так что…
Ее слова прервал негромкий треск распарываемой куртки.
Каркольф заморгала.
– О-о… – И режущая боль в ребрах. Меч, оказывается, не только куртку распорол, но и ее самое. – О-о! – Расстроенная до глубины души, она опустилась на колени; кровь сочилась между прижатыми к боку пальцами.
– О… о нет! Простите. Я, вправду… вправду не хотел повредить вам. Я хотел, всего лишь… понимаете ли…
– О! – Из разрезанного кармана выпало его содержимое, уже немного испачканное в крови Каркольф; выпало и покатилось по мостовой. Тонкий сверток около фута длиной, замотанный в крашеную кожу.
– Мне нужен врач, – произнесла Каркольф самым выразительным голосом «ах-я-совершенно-беспомощная-слабая-женщина». Великая герцогиня часто упрекала ее в том, что она переигрывает, но если не вложить драматизма в такую вот ситуацию, то когда же его вкладывать-то? Как-никак ей, кажется, на самом деле требовался врач, а кроме того, оставался шанс, что грабитель наклонится, чтобы помочь ей, и она сможет пырнуть гада ножом в харю. – Умоляю вас, помогите!
Он явно заколебался, круглые глаза раскрылись еще шире. Вся история определенно зашла куда дальше, чем он рассчитывал. Но приблизился он лишь для того, чтобы поднять добычу, не отводя от Каркольф блестящего острия своего меча.
В таком случае остается иная, пожалуй, еще более безнадежная попытка. Она собралась с силами, чтобы в ее голосе не прорывалась паника.
– Послушайте, заберите деньги, желаю, чтобы они принесли вам удачу. – На самом деле Каркольф никакой удачи ему не желала, а желала ему поскорее оказаться в могиле и сгнить там. – Но для нас обоих будет куда лучше, если вы оставите этот пакет!
Его рука остановилась в воздухе.
– Почему же? И что в нем такого?
– Не знаю. Мне приказано не открывать его!
– И кто же вам приказал?
Каркольф поморщилась.
– Этого я тоже не знаю, но…

Куртис взял пакет. Естественно, взял. Пусть он идиот, но ведь не настолько. Он схватил пакет и дал деру. Естественно, дал деру. А как иначе-то?
Ощущая, как сердце трепыхается где-то возле самого горла, он промчался по переулку, перескочил через подвернувшуюся на пути бочку, споткнулся, рухнул, чуть не напоровшись на собственный обнаженный меч, растянулся ничком, угодив лицом в кучу мусора и набрав полный рот чего-то сладковатого, поднялся на ноги, отплевываясь и ругаясь, испуганно оглянулся…
Никто за ним не гнался. Только туман, извечный туман, извивавшийся и переползавший с места на место, как живое существо.
Он сунул пакет, ставший теперь на ощупь липким, под рваный плащ и захромал дальше, потирая ушибленную задницу и продолжая отплевываться от гнилостно-сладковатого вкуса во рту. Не сказать чтобы это было хуже, чем его сегодняшний завтрак. Пожалуй, даже лучше. Учитель фехтования когда-то говорил, что по завтраку можно определить, что представляет собой человек.
Он набросил на лицо волглый капюшон, пропахший луком и отчаянием, отцепил кошелек от меча, убрал оружие в ножны и, выскользнув из переулка, смешался с толпой. Негромкий звук столкнувшихся гард пробудил в нем множество воспоминаний. Об обучении и турнирах, о блестящем будущем и лести толпы. Фехтование – это верный путь наверх, мой мальчик! В Стирии обитают истинные ценители, они любят своих фехтовальщиков, там ты сколотишь состояние! Прекрасные времена, когда он одевался не в лохмотья, не радовался, если ему перепадали от мясника жалкие обрезки, не грабил людей, чтобы жить. Он скорчил рожу. Ограбить женщину! Разве это жизнь? Он снова украдкой оглянулся. Неужели он убил ее? По его спине пробежали мурашки от ужаса. Это всего лишь царапина. Что, и вправду всего лишь царапина? Но он же видел кровь. Ради всего святого, пусть это будет всего лишь царапина! Он потер лицо, как будто рассчитывал стереть и это воспоминание, но оно прилипло накрепко. То, чего он сначала и представить себе не мог, а потом уверял себя, что такое с ним никогда не случится, а еще позже – что это был единственный раз, и больше никогда… – все это мало-помалу превратилось в его повседневное бытие.
Он в очередной раз посмотрел, не следит ли за ним кто-нибудь, украдкой свернул с улицы и пересек загаженный дворик, где со стен, с расклеенных газет-листовок смотрели уже выцветшие лица героев вчерашнего дня. Поднялся по вонявшей мочой лестнице, привычно обогнул засохшее растение. Вынул ключ и вступил в борьбу с заедающим замком.
– Будь ты… чтоб тебя… мать твою… Ха! – Дверь внезапно распахнулась, и он ввалился в комнату, чуть снова не упав при этом, повернулся, захлопнул дверь и некоторое время стоял в смрадной темноте, тяжело дыша.
Кто теперь поверит, что ему некогда довелось состязаться в фехтовании с самим королем? Он пропащий. Именно так, и никак иначе. Он проиграл и потерял все, разве нет? Пропустил два касания, сам не нанес ни одного и получил вдобавок личное оскорбление, когда лежал в пыли, но все же он скрестил клинки с Его Августейшим Величеством. Этот самый клинок – сообразил он, приставляя оружие к стене возле двери. Иззубренный, потускневший и даже слегка погнутый возле острия. Последние двадцать лет были неласковы к его клинку почти так же, как и к нему самому. Но, может быть, сегодняшний вечер окажется переломным в его судьбе.
Он сбросил с плеч плащ, швырнул его в угол и достал из кармана пакет: нужно ведь развернуть его и посмотреть, что же ему досталось. Немного повозившись во тьме с лампой, он все же добыл свет – совсем слабенький, но и этого хватило, чтобы заставить его зажмуриться, когда его глазам предстала жалкая комнатушка. Потрескавшиеся стекла, вздувшаяся, вся в пятнах от сырости, штукатурка, матрас, из прорех которого лезла прелая солома – его ложе, несколько калечных предметов мебели…
На единственном стуле за единственным столом сидел человек. Крупный мужчина в просторном пальто, с бритым черепом, из которого торчала седоватая щетина. Он медленно выдохнул приплюснутым носом и выронил из кулака на покрытую разнообразными пятнами столешницу две кости.
– Шесть и два, – сказал он. – Восемь.
– Кто ты такой, чтоб тебе?.. – спросил Куртис писклявым от неожиданности голосом.
– Меня прислал Старатель. – Он снова бросил кости. – Шесть и пять.
– Это значит, что я проиграл? – безуспешно попытавшись придать лицу непринужденное выражение, Куртис искоса оглянулся на свой меч: насколько быстро он сможет дотянуться до оружия, вынуть его из ножен, ударить…
– Ты так или иначе проиграл, – сказал громила, аккуратно собирая кости ребром ладони. Он наконец-то поднял взгляд. Его глаза были плоскими, как у снулой рыбы. Как у рыб на рыночных прилавках. Мертвые, темные и печально поблескивающие. – Хочешь узнать, что будет, если ты потянешься за мечом?
Куртис не был храбрецом. Никогда. Вся его смелость ушла на то, чтобы напасть врасплох на кого-то, а когда его самого застигли врасплох, он и вовсе лишился остатков боевого духа.
– Нет, – полушепотом отозвался он, печально ссутулившись.
– Брось мне этот пакет, – приказал громила, и Куртис повиновался. – И кошель.
Из Куртиса как будто вытекла без остатка вся воля к сопротивлению. У него не осталось сил ни на какие трюки. Их с трудом хватало на то, чтобы держаться на ногах. Он бросил отобранный кошелек на стол, и громила, открыв его кончиками пальцев, заглянул внутрь.
Куртис слабо, безнадежно развел руками.
– У меня больше нечего взять.
– Я знаю, – ответил громила, поднимаясь со стула. – Я проверил. – Он обошел вокруг стола, и Куртис попятился с его пути, пока не уперся спиной в шкаф. В этом шкафу давно уже не было ничего, кроме паутины.
– Мой долг погашен? – слабым голоском осведомился он.
– А ты считаешь, что твой долг погашен?
Они застыли, глядя один на другого. Куртис сглотнул.
– И когда же мой долг будет погашен?
Верзила пожал плечами, прямо из которых, безо всякой шеи, торчала голова.
– Когда, по твоему мнению, твой долг будет погашен?
Куртис снова сглотнул и заметил, что его губы трясутся.
– Когда это скажет Старатель?
Верзила чуть заметно приподнял бровь, прорезанную безволосой серебристой полоской старого шрама.
– Интересно, у тебя есть хоть один вопрос… на который ты сам не знал бы ответа?
Куртис рухнул на колени, всплеснул руками перед грудью; лицо верзилы вдруг расплылось из-за слез, навернувшихся на глаза, которые жгло, будто в них сыпанули песком. Он совершенно не стыдился своего поступка. Старатель лишил его остатков гордости уже много подобных визитов тому назад.
– Оставьте мне что-нибудь, – прошептал он. – Хоть… хоть что-нибудь.
Пришелец приостановился и посмотрел на него своими глазами дохлой рыбы.
– Зачем?

Балагур забрал и меч, но больше ничего сколько-нибудь ценного действительно не имелось.
– Я зайду на следующей неделе, – предупредил он.
Эти слова не должны были означать собой угрозу – простое утверждение, причем совершенно очевидное, поскольку так и обговаривалось с самого начала, но Куртис дан Бройя медленно повесил голову и затрясся в рыданиях.
Балагур подумал было подойти и попробовать успокоить парня, но решил не делать этого. Его частенько понимали неправильно.
– Может быть, не следовало тебе деньги занимать. – И он удалился.
Его всегда изумляло то, что люди, занимая деньги, не стараются подсчитать свои возможности. Размер и срок займа, движение процентов и тому подобное совсем не трудно оценить хотя бы приблизительно. Но, судя по всему, они всегда были склонны к преувеличению своих доходов и потому охотно отравляли собственные мозги, рассматривая будущее только с лучшей стороны. Они ведь не такие, как все, и потому произойдет какая-нибудь счастливая случайность, и все наладится, и дела обернутся к лучшему. Балагур не имел никаких иллюзий. Он знал, что является всего лишь одним совершенно неприметным зубчиком в сложном механизме жизни. Для него факты были фактами, и ничем иным.
Он шел пешком, считая шаги, отделявшие его от заведения Старателя. Сто пять, сто четыре, сто три…
Удивительно, насколько маленьким оказывается город, когда измеришь его. Все эти люди и все их желания, и счета, и долги стиснуты на небольшом участке осушенного болота. По подсчетам Балагура, выходило, что болото вот-вот отберет обратно значительную часть своих былых владений. И он пытался понять, станет ли мир лучше после этого.
…семьдесят шесть, семьдесят пять, семьдесят четыре…
У Балагура появилась дополнительная тень. Возможно, карманник присматривался. Он как бы ненароком повернулся к лавке, мимо которой проходил, и зацепил эту тень краешком глаза. Девушка, собравшая темные волосы под кепку, в слишком большой для нее кофте. Да какая девушка, скорее девочка, ребенок. Балагур свернул, сделал несколько шагов по узкому проулку, развернулся, перегородив проход, и распахнул пальто, демонстрируя рукоятки четырех из шести своих вооружений. Его «тень» повернула за угол следом за ним, и он взглянул на нее. Просто взглянул. Сначала она застыла на месте, потом сглотнула, потом дернулась в одну сторону, в другую, попятилась и исчезла в толпе. Вот и вся история.
…тридцать один, тридцать, двадцать девять…
В Сипани, и особенно в его туманном и благоуханном Старом городе, было полным-полно воров. Они были назойливы, как летняя мошкара. А еще грабители, разбойники, налетчики, стопорщики, подрезальщики кошельков, головорезы, бандиты, убийцы, мордовороты, жулики, шулера, барыги, ростовщики, распутники, попрошайки, обманщики, сутенеры, содержатели ломбардов, прохиндеи-торговцы, не говоря уже о счетоводах и стряпчих. Стряпчие, по убеждению Балагура, были хуже всех. Иногда ему казалось, что в Сипани никто ничего не делал. Все были заняты исключительно тем, как бы урвать что-нибудь у других.
Но, с другой стороны, сам Балагур был ничем не лучше.
…четыре, три, два, один, спуститься по двенадцати ступенькам, миновать троих охранников и через двустворчатую дверь в заведение Старателя.
Внутри было темно от дыма, клубившегося в свете цветных ламп, жарко от дыхания и испарений растертой кожи, воздух дрожал от приглушенных разговоров, разбалтываемых секретов, разрушаемых репутаций, преданного доверия. В подобных местах всегда так бывает.
Двое северян устроились за столиком в углу. Один, с острыми зубами и длинными-длинными волосами, отодвинул кресло, насколько было возможно, и покуривал, развалившись в нем. Второй держал в одной руке бутылку, а в другой – крошечную книжку, в которую и уставился, старательно морща брови.
Большинство посетителей Балагур знал в лицо. Завсегдатаев. Некоторые приходили выпить. Некоторые – поесть. Большинство же привлекали азартные игры. Громыхание костей, шорох и шлепанье игральных карт, блеск глаз отчаявшихся, прикованных к вертящемуся колесу фортуны.
Вообще-то Старатель не специализировался по азартным играм, но игра порождала долги, а вот долги как раз и были его специальностью. По двадцати трем ступенькам в верхний этаж; охранник с татуированным лицом жестом предлагает Балагуру войти.
Там сидели за бутылкой трое остальных коллекторов. Самый мелкий ухмыльнулся ему и кивнул, возможно, пытаясь посеять семена будущего союза. Самый крупный надулся и угрожающе привстал, чуя конкурента. Балагур словно не заметил их, он давно отказался от попыток разобраться в неразрешимой математике человеческих взаимоотношений, тем более участвовать в них. Если бы этот тип не ограничился вызывающим движением, за Балагура ответил бы его тесак, голос которого успешно пресекал самую занудную аргументацию.
Мистресс Борферо была полной женщиной с темными кудрявыми волосами, ниспадавшими из-под пурпурной шапочки; она носила маленькие очочки, благодаря которым ее глаза казались большими, и рядом с нею всегда пахло ламповым маслом. Она обреталась в приемной перед кабинетом Старателя, за низким столом, загроможденным конторскими книгами. Когда Балагур впервые попал сюда, она указала на украшенную резьбой дверь в глубине комнаты. «Я – правая рука Старателя. Его нельзя беспокоить. Никогда! Разговаривать ты будешь со мною».
Конечно же, едва Балагур увидел, как ловко она разбирается в цифрах, которыми были заполнены книги, он сразу понял, что в конторе больше никого нет и что Борферо и есть Старатель, но ей, похоже, так нравился этот обман, что Балагур решил подыграть ей. Он всегда старался не раскачивать лодку, если в этом не было необходимости. Ведь потому-то люди и тонут. Помимо всего прочего, иллюзия того, что приказы приходят откуда-то с недосягаемых высот и являются непререкаемыми, как-то помогала жить. Было приятно иметь некие верхи, на которые можно перекладывать ответственность. Балагур взглянул на дверь кабинета Старателя и подумал, есть ли за нею вообще какое-то помещение, или если ее открыть, то упрешься в кирпичную стену.
– Каков нынче доход? – спросила она, шумно распахнув одну из книг и обмакнув перо в чернильницу. Прямо к делу, безо всяких «как дела?» Ему это очень импонировало в ней, хотя, конечно, он не стал бы говорить об этом. Его комплименты чаще всего воспринимались как оскорбления.
Балагур выкладывал монеты столбиками, по должникам и достоинству монет, а потом толкал их, и они, с негромким бряканьем, вытягивались в ровные рядочки. По большей части неблагородные металлы, лишь изредка разбавленные проблесками серебра.
Борферо подалась вперед, наморщила нос и подняла очки на лоб, отчего ее глаза сразу сделались очень маленькими.
– И еще меч, – сказал Балагур, выкладывая оружие на край стола.
– Неважный урожай, – пробормотала она.
– Очень уж почва неплодородная.
– Тоже верно. – Она вернула очки на место и принялась аккуратно выводить цифры в гроссбухе. – А кому сейчас легко? Всем тяжко. – Она часто повторяла эти слова. Как будто они всегда и все объясняли и оправдывали.
– Куртис дан Бройя спросил меня, когда долг будет считаться погашенным.
Она подняла голову, изумившись этому вопросу.
– Когда Старатель скажет, что он погашен.
– Именно это я и сказал ему.
– Правильно.
– Вы просили меня поискать также… э-э… пакет. – Балагур выложил сверток на стол перед нею. – Он оказался у Бройи.
Пакет совершенно не казался чем-то важным. Менее фута длиной, завернутый в клочок очень старой облысевшей звериной шкуры, на которой раскаленным клеймом была выжжена буква, а может быть, цифра. Но не из тех цифр, которые были знакомы Балагуру.

Мистресс Борферо схватила пакет и тут же мысленно обругала себя за то, что слишком явно демонстрирует нетерпение. Она знала, что в этом деле доверять нельзя никому. И у нее сразу же возникла масса вопросов. Подозрений. Каким образом вообще такая вещь могла попасть к этому никчемному Бройе? Не ловушка ли это какая-нибудь? Не подослан ли Балагур от гурков? Или, может быть, от Каркольф? Двойной обман? В сетях, которые плетет эта смазливая сучка, никаких концов не сыщешь. Тройной обман? Но в чем ее интерес? В чем выигрыш? Четверной обман?
На лице Балагура не было видно никаких признаков алчности, никаких признаков амбициозности, никаких признаков чего-либо вообще. Он, безо всякого сомнения, был странным типом, но явился с более чем почтенными рекомендациями. В высшей степени дельный, и ей нравилось это в людях, хотя она никогда не стала бы говорить об этом. Управляющий должен держаться в известном отдалении от своего персонала.
Порой вещи оказываются именно тем, чем кажутся. За свою жизнь Борферо повидала вдосталь всяких странных случайностей.
– Может быть, это и оно, – задумчиво произнесла она, хотя была в этом абсолютно уверена. Она была не из тех женщин, что тратят время на «вероятно» и «может быть».
Балагур кивнул.
– Ты хорошо поработал, – сказала она.
Он опять кивнул.
– Старатель наверняка захочет наградить тебя. – Будь щедра со своими людьми, всегда говорила она, или с ними будет щедрым кто-то другой.
Но обещание щедрости не произвело впечатления на Балагура.
– Может быть, женщин?
Это предложение, похоже, слегка оскорбило его.
– Нет.
– Мужчину?
И это тоже.
– Нет.
– Хаск? Бутылку…
– Нет.
– Но ведь должно быть хоть что-нибудь.
Он пожал плечами.
Мистресс Борферо надула щеки. Все, чем она обладала, было получено благодаря умелому потаканию человеческим желаниям. И она плохо понимала, что делать с человеком, у которого таковых не имеется.
– Что ж, тогда подумай, чего же ты хочешь.
Балагур медленно кивнул.
– Я подумаю.
– Ты видел в кабаке двоих пьяных северян?
– Двоих северян я видел. Один из них читал книгу.
– Книгу? Неужели?
Балагур пожал плечами.
– Читателей можно повсюду встретить.
Она прошагала через кабак, недовольно отметив отсутствие богатых посетителей и прикинув на ходу, что выручка этим вечером будет удручающе мала. Если один из северян читал, то тем самым он выдал себя. Глубокий пил прямо из горлышка какое-то из ее лучших вин. Еще три бутылки, уже пустых, валялись под столом. Мелкий курил из трубки чаггу, наполняя воздух характерной вонью. Как правило, Борферо не позволяла такого, но для этих двоих была вынуждена сделать исключение. Она не имела ни малейшего понятия о причинах, подвигнувших банк взять себе на службу столь отталкивающих субъектов. Но полагала, что богатые не нуждаются в объяснении своих поступков.
– Джентльмены… – сказала она, с известной деликатностью опускаясь в кресло.
– Где? – Мелкий хрипло расхохотался. Глубокий медленно наклонил бутылку и поверх горлышка взглянул на брата с брезгливым неудовольствием.
Борферо без остановки, самым деловым – мягким и убедительным – тоном продолжала:
– Вы сказали, что ваши… наниматели  были бы очень признательны,  если бы мне вдруг подвернулся… некий предмет , о котором вы упоминали.
Оба северянина разом вскинулись, будто их дернули за одну нитку, башмак Мелкого задел пустую бутылку, и она по широкой дуге покатилась в сторону.
– Чрезвычайно признательны, – подтвердил Глубокий.
– И на какую часть моего долга распространится их благодарность?
– На весь долг.
По коже Борферо пробежали мурашки. Свобода. Неужели? Прямо сейчас, в ее кармане? Но она не могла позволить себе забыть об осторожности даже при столь высоких ставках. Наоборот, чем больше на кону, тем осторожнее нужно себя вести.
– Мой долг будет погашен?
Мелкий подался ближе и провел мундштуком трубки по покрытому давней щетиной горлу.
– Убит.
– Зарезан, – рыкнул его брат, вдруг тоже наклонившийся через стол вплотную к ней.
Созерцание исполосованных шрамами физиономий этих убийц-люмпенов в непосредственной близи не доставляло ей никакого удовольствия. А если она хоть несколько мгновений понюхает их дыхание, ей и вовсе конец.
– Отлично, – пискнула она и щелчком отправила сверток через стол. – В таком случае я прекращаю долговые выплаты. Не сочтите за труд передать мои наилучшие пожелания вашим… нанимателям.
– Непременно. – Мелкий не столько улыбнулся, сколько показал острые зубы. – Но не думаю, что они шибко нуждаются в твоих пожеланиях.
– Ты только лично на себя не принимай. – Глубокий не улыбался. – Нашим нанимателям плевать на всякие там пожелания.
Борферо резко, коротко вздохнула.
– А кому сейчас легко?
– Тоже верно… – Глубокий поднялся и стиснул сверток широкой ладонью.

Стоило им выйти на вечернюю улицу, как прохладный воздух словно пощечину отвесил Глубокому. Сипани, не слишком-то доброжелательный в спокойном состоянии, нынче злонамеренно кружился волчком.
– Должен признаться, – сказал он, старательно прокашлявшись и смачно харкнув, – что я малость пьянее вина.
– Угу, – отозвался Мелкий и, рыгнув, всмотрелся в туман. По крайней мере, немного развиднелось. Настолько, насколько вообще возможно в этом мутном аду. – Знаешь ли, не лучшая новость, когда находишься на деле.
– Ты прав. – Глубокий поднял их добычу к свету. – Так уж вышло. Но кто ж мог ожидать-то, что эта штука возьмет и свалится прямо нам в руки?
– Скажем, только не я. – Мелкий нахмурился. – Или… не скажем?
– Я же хотел только глоток – горло промочить, – сообщил Глубокий.
– Один глоток имеет обыкновение вести за собою друзей. – Мелкий насадил покрепче свою дурацкую, чтоб ее, шляпу. – Значит, теперь небольшая прогулка на берег, да?
– В этой шляпе ты выглядишь болван болваном.
– Ты, братишка, придаешь слишком большое значение внешнему виду.
На это Глубокий лишь прошипел сквозь зубы:
– И как, по-твоему, за эту штуку тетке действительно спишут ее долги?
– На сегодня может быть. Но ты ведь знаешь, как это бывает. Раз задолжал – должен всю жизнь. – Глубокий снова харкнул и, поскольку переулок под ногами шатался уже не столь размашисто, побрел вперед, крепко стискивая свою ношу в кулаке. Нет уж, не будет он класть эту штуку в карман, откуда ее сможет щипнуть любой малолетний поганец. В Сипани полно поганого ворья. Когда он был здесь в прошлый раз, у него сперли отличные носки, и он на обратном пути натер пару жутко болезненных мозолей. Кто носки-то спер? Поганые стирийцы. Нет уж, он не выпустит эту штуку из рук. И пусть эти мелкие засранцы попробуют до нее добраться!
– Ну, и кто из нас болван? – окликнул его шедший сзади Мелкий. – На берег – в другую сторону.
– Только на берег-то мы не идем, болван , – рявкнул Глубокий через плечо. – Мы должны бросить ее в колодец на старом дворе за углом совсем рядом отсюда.
Мелкий поспешил догнать брата.
– Должны?
– Нет, идиот, наверно, я это для смеха сочинил!
– Зачем в колодец?
– Затем, что он велел сделать именно так.
– Кто велел?
– Хозяин.
– Маленький хозяин или большой хозяин?
Глубокий, хоть и в дымину пьяный, почувствовал, что лучше понизить голос.
– Лысый хозяин.
– М-мать твою… – выдохнул Мелкий. – Самолично?
– Самолично.
Короткая пауза.
– И как обошлось?
– Еще страшнее было, чем обычно. Спасибо, что напомнил.
Продолжительная пауза, во время которой был слышен только стук их башмаков по влажной брусчатке. Молчание нарушил Мелкий.
– Нам надо постараться, чтобы не завалить, на х… это дело.
– Сердечно благодарен, – ответил Глубокий, – за столь неожиданное озарение. Но тебе не кажется, что хорошо бы не заваливать, на х… вообще все, что нам поручают?
– Я всегда стараюсь изо всех сил, и ты, конечно, тоже, но ведь иногда случается какая-нибудь подлянка. Я всего-то имел в виду, что нужно быть внимательными и не напороться на что-нибудь такое. – Мелкий понизил голос до шепота. – Ты ведь помнишь, что лысый хозяин сказал в прошлый раз.
– Можешь не шептать. Ведь его здесь нету. Или есть?
Мелкий с диким видом оглядывался по сторонам.
– Не знаю. А вдруг есть?
– Не-а, нет его тут. – Глубокий потер виски. Когда-нибудь он убьет своего братца, никуда от этого не деться. – Можешь мне поверить.
– А вдруг окажется? По мне, так лучше всегда вести себя так, будто он где-то рядом.
– Ты можешь закрыть пасть хотя бы на одно, мать его, мгновение?! – Глубокий схватил Мелкого за руку и ткнул свертком ему в лицо. – Это же все равно что говорить с каким-то…
Он чрезвычайно удивился, когда между ними мелькнула темная фигура и вдруг оказалось, что у него в руке ничего нет.
Киам бежала так, будто спасалась от смерти. Что было истинной правдой.
– Держи его, чтоб тебя!
И она услышала, как двое северян, громко топая и бранясь на ходу, устремились за нею по переулку и отставали они гораздо меньше, чем ей хотелось бы.
– Это девка, идиот!
Громоздкие, неуклюжие, но бежали быстро, и руки загребущие, и если они до нее дотянутся…
– Кого колышет? Надо штуку отобрать!
И она неслась, шумно дыша, так что сердце отчаянно колотилось и все мышцы горели.
Она юркнула за угол; обмотанные тряпьем ноги не скользили на мокрой мостовой. Здесь улица была гораздо шире, от ламп и факелов расходились грязноватые туманные ореолы, и повсюду кишел народ. Она ныряла и проскакивала вокруг людей и между людей, лица мелькали и исчезали. Ночной рынок на Черной стороне – прилавки, колоды, крики торговцев, шум, запахи и суета. Киам хорьком метнулась под передком телеги, проскочила между продавцом и покупателем, подняв фонтан фруктов, затем перескочила через прилавок, заваленный скользкими рыбинами (торговец заорал и попытался схватить ее, но поймал только воздух), попала одной ногой в корзину и понеслась дальше, разбросав ракушки по всей улице. Но крики и рычание северян все не отставали; преследователи мчались за нею, расшвыривая людей и с грохотом опрокидывая тележки, словно ее преследовал, раздирая рынок пополам, бессмысленный и беспощадный шторм. Она проскочила между ног здорового дядьки, свернула еще за один угол, взлетела по грязной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, промчалась по узкой дорожке вдоль стоячей воды, где среди отбросов возились, попискивая, мыши, а северяне все громче топали и ругали ее и друг друга, а ее дыхание делалось все надрывнее, и в боку кололо, и вода плескалась и разлеталась брызгами при каждом ее шаге, таком звучном в этом проулке.
– Она попалась! – крик раздался прямо у нее за спиной. – Беги сюда!
Она нырнула в узкую щель в ржавой решетке, острые зубы металла оставили на ее руке вспыхнувший огнем порез, а она в кои-то веки порадовалась, что Старуха Зеленая никогда не кормила ее досыта. Пригибаясь, она протолкнулась подальше, в темноту, и упала наземь, стискивая добычу и пытаясь отдышаться. А тут и преследователи подоспели; один из северян с ходу вцепился в решетку пальцами с побелевшими от усилия костяшками, прутья понемногу гнулись, с них сыпалась ржавчина, а Киам смотрела и думала, что сделали бы с нею эти руки с грязными ногтями, попадись она в них.
Второй просунул в дыру бородатое лицо; в руке он держал весьма опасный на вид нож; не у каждого из обворованных такой клевый ножичек попадается. Выпучив глаза на воровку и растянув в злобном оскале покрытые струпьями губы, он прорычал:
– Брось мне пакет, и будем считать, что ничего не было. Брось сейчас же.
Киам лишь отмахнулась, а решетка скрипнула, подавшись еще немного.
– Считай себя покойницей, сикуха малолетняя! Мы тебя отыщем, можешь не сомневаться!
Она поплелась прочь через пыль и гниль и протиснулась в трещину осыпающейся стены.
– Мы еще вернемся, и тогда ты попомнишь! – гулко разнеслось у нее за спиной.
И такое возможно, вот только вор не может тратить много времени на тревоги о завтрашнем дне. И сегодня-то более чем погано. Она вывернула пальтецо и надела его шиворот-навыворот, выцветшей зеленой подкладкой наружу, сунула кепку в карман и распустила волосы на всю длину, а потом выскочила на галерею, проходившую вдоль Пятого канала, и, опустив голову, быстро зашагала своей дорогой.
Мимо проплыла прогулочная барка, там переговаривались, смеялись, звенели бокалами, прохаживались какие-то рослые праздные люди, казавшиеся сквозь туман странными, как привидения, и Киам невольно подумала о том, чем же они смогли заслужить такую жизнь и что нужно делать ей, чтобы заслужить такую же, но на этот вопрос у нее не было простого ответа. Когда розовые огни лодки ушли в туман, она услышала звук скрипки Хова. Немного постояла в тени, послушала, думая о том, как же красиво звучит музыка. Посмотрела на свою добычу. Непохоже на вещь, из-за которой может быть столько суеты. Даже не весит почти ничего. Но Старухе Зеленой взбрело в голову назначить награду за эту штуку, а с какой стати – ее не касалось. Она вытерла нос ребром ладони и пошла дальше, держась у самой стены, музыка звучала все громче, а потом она увидела спину Хова и пляшущий смычок, и проскользнула рядом с ним, и позволила свертку упасть в его оттопыренный карман.

Хов не почувствовал, как ему в карман что-то положили, но почувствовал три легких прикосновения к спине и почувствовал, двигая рукой, что его пальто сделалось тяжелее. Он не видел, кто подложил посылку, и не стал смотреть. Он лишь продолжил играть тот самый марш Союза, которым открывал каждое представление, когда блистал на сценах Адуи или хотя бы за сценой, разогревая толпу к предстоящему торжественному выходу Лестека. Так продолжалось до тех пор, пока не умерла его жена, и все пошло прахом. Эта лихая мелодия напомнила ему о безвозвратно ушедших временах, он почувствовал, что на воспаленные глаза наворачиваются слезы, и перешел на меланхолический менуэт, куда больше подходивший к его настроению, хотя вряд ли хоть кто-нибудь из окружавшего его люда мог уловить разницу. Сипани любил притворяться средоточием культуры, но большинство здесь составляли пьяницы, и мошенники, и тупые громилы, а также люди, сочетавшие в себе все эти свойства в различных пропорциях.
Как он докатился до жизни такой, а? Обычный рефрен. Он неторопливо двигался по улице, рассыпая ноты в сырой сумрак, будто в мыслях у него не было ничего, кроме как заработать своей музыкой несколько монеток. Напротив ларька с пирогами на него нахлынул запах дешевого мяса, в животе заурчало, и он, прекратив играть, протянул картуз к стоявшим в очереди. Доброхотов, желающих подать, не нашлось, в этом не было ничего удивительного, так что он направился дальше по улице к заведению Версцетти, где танцевали посреди зала и между столиками на улице; там он запилил осприйский вальс, скаля зубы посетителям, развалившимся за столами кто с трубкой, кто с бутылкой, крутящими между пальцами, затянутыми в перчатки, тонкие ножки бокалов и источающими презрение сквозь глазные прорези покрытых зеркальной глазурью масок. Джерви, как всегда, сидел у стены, а напротив в кресле расположилась женщина с высокой пышной прической.
– Немного музыки, красавица? – прохрипел Хов, наклонившись к ней и чуть не задев полой пальто колени Джерви.
Джерви незаметно выхватил что-то из кармана Хова, сморщил нос, всем своим видом выражая отвращение к вони, которую источал старый пьяница, и брезгливо бросил:
– Проваливай отсюда, и поскорее.
Хов побрел дальше и, слава Судьбе, унес с собой свою кошмарную музыку.
– Что там происходит? – Рисельда на мгновение приподняла маску, показав мягкое, округлое, в меру напудренное и исполненное должной скуки лицо.
На улице действительно происходил какой-то беспорядок. Удары, треск, громкие крики на северном языке.
– Ох уж эти северяне, – брюзгливо заметила она. – Вечно от них всякие неприятности. Их нужно держать на цепях, как собак.
Джерви снял шляпу и бросил ее на стол – обычный сигнал, – откинулся в кресле и непринужденным движением опустил сверток в руке к самому полу. Не слишком приятное занятие, но ведь мужчина должен работать.
– Тебе совершенно не о чем беспокоиться, моя дорогая.
Она улыбнулась ему той безразличной, равнодушной улыбкой, которую он почему-то находил неотразимой.
– Не пойти ли нам в кроватку? – спросил он и бросил на стол пару монет, плату за выпитое.
Она вздохнула.
– Ну, если надо.
И Джерви почувствовал, как сверток испарился из его руки.

Сифкисс проворно выкарабкался из-под столов и зашагал прочь. В одной руке он держал палку, которой тарахтел по прутьям ограды, тянувшейся вдоль улицы, а второй размахивал, держа в ней посылку. Пусть Старуха Зеленая и велела держаться незаметно и вести себя тихо, но такое Сифкисса нисколько не устраивало. Мужчине следует выработать свои собственные манеры, а ведь ему как-никак уже стукнуло тринадцать лет! И уже скоро он перейдет к более серьезным делам. Может быть, даже станет работать на Куррикана. Кто угодно согласится, что он не абы кто, а отмечен свыше – он украл себе высокую шляпу-цилиндр, в которой его не отличишь от городского джента, – и если кто тупой усомнится, а такие, к сожалению, бывают, он еще и сдвинет свой цилиндр набекрень для лихости. Лихость – это все!
И впрямь Сифкисса все замечали.
Проверив, не глядит ли кто на него, он проскочил сквозь кусты с отяжелевшей от сырости листвой и нырнул в трещину укрытой ими стены – честно говоря, она могла бы быть немного шире, – в подвал старой церкви; сверху на лестницу падал слабый отсвет.
Почти все ребята были на работе. Лишь парочка самых младших играла в кости, да девчонка обгладывала кость, и Пенс курил и даже головы не поднял, да еще новенькая кашляла, забившись в угол. Сифкиссу не нравился звук этого кашля. Скорее всего, он через дней-другой отправит ее в водосточную трубу, и это будет означать для него несколько трупных монеток, верно? Большинство не любит возиться с трупами, а вот Сифкисса это нисколько не тревожило. Дождь покровительства не намоет, как любит говорить Старуха Зеленая. Она была у себя, в глубине здания, наверху, с распущенными седыми слипшимися сальными волосами скорчилась за своим старым столом при одной лампе. При виде Сифкисса она провела языком по беззубым деснам. С ней был еще какой-то фартовый типчик в клевом прикиде – камзоле, расшитом обалденными серебряными листочками, – и Сифкисс постарался шагать поважнее, чтобы произвести на него впечатление.
– Ну че, достал? – спросила Старуха Зеленая.
– А как же! – ответил Сифкисс, вскинул голову, стукнулся цилиндром о низкую перекладину и, выругавшись, водрузил шляпу на место. И с мрачным лицом бросил сверток на стол.

– А теперь проваливай! – рявкнула Зеленая.
Сифкисс еще мрачнее взглянул на нее, будто хотел огрызнуться в ответ. Этот сопляк стал много о себе понимать, и Зеленой пришлось показать ему полусжатый кулак с распухшими узловатыми суставами – лишь после этого он убрался.
– Так что все, как договаривались. – Она ткнула пальцем в кожаный сверток, лежавший в пятне света на ее старинном столе, который даже с растрескавшейся и покрытой разнообразными пятнами столешницей, с почти полностью облетевшей позолотой все равно представлял собой прекрасный образец мебели давно ушедших времен. Как и сама Старуха Зеленая, раз уж на то пошло (если бы, конечно, она думала такое о своем барахле).
– Столько шума из-за такой мелочи, – сказал Фолло, наморщив нос, и бросил на стол кошель, в котором так приятно звякнули деньги. Старуха Зеленая схватила его скрюченными пальцами, открыла скрюченными пальцами и сразу принялась считать монеты скрюченными пальцами.
– Где эта милашка Киам? – спросил Фолло. – Где малышка Киам?
Плечи Старухи Зеленой вздрогнули и напряглись, но она не отвлеклась от подсчета. Она могла считать деньги где угодно, хоть на палубе корабля посреди бушующего моря.
– На работе.
– И когда она вернется? Она мне нравится. – Фолло подошел поближе и добавил, понизив голос: – Я мог бы дать за нее хорошую цену.
– Но это же моя лучшая добытчица! – возразила Зеленая. – А вот кого-нибудь другого могу тебе уступить. Как насчет этого самого парнишки, Сифкисса?
– Который принес сверток? С кислой мордой?
– Хороший работник. И крепкий. С характером. Я бы сказала, что на галере, у весла, от него будет толк. Пожалуй, стоит даже на боях его попробовать.
Фолло громко фыркнул.
– На бои? В яме? Это мелкое дерьмо? Сомневаюсь. Да и сдается мне, что и на весле с ним без кнута не обойдешься.
– Ну и что? Или у них кнутов нет?
– Наверняка найдутся. Раз такое дело, заберу его. Его и еще троих. На следующей неделе я еду в Вестпорт, на рынок. Так что подбери, только не подсовывай всякую шваль.
– Я не держу швали, – заявила Старуха Зеленая.
– У тебя тут нет ничего, кроме швали, старая ты кошелка. А что ты скажешь прочему своему сброду? Что они уехали, – продолжил Фолло противным сюсюкающим голосом, – и будут домашними слугами у дворян, или что станут ухаживать за лошадьми на ферме, или что их усыновил самолично император Гуркхула, чтоб ему пусто было, да? – Фолло захихикал, и Старуха Зеленая вдруг пожалела, что у нее под рукою нет ее любимого ножа, но теперь-то она соображала лучше, чем тогда, и далось это соображение ох как нелегко.
– Я найду, что им сказать, – проворчала она, продолжая перебирать монеты. Проклятущие пальцы двигались совсем не так ловко, как когда-то.
– Значит, договорились, а за Киам я приду в другой раз, ладно? – И Фолло подмигнул старухе.
– Все, чего пожелаешь, – сказала Зеленая. – Как скажешь, так и будет. – Впрочем, она содержала Киам очень даже хорошо. Ей не удастся спасти многих – она была достаточно умна, чтобы не надеяться на такое, – но может быть, она сможет спасти хоть одну, и тогда в смертный час можно будет сказать, что кое-что она все-таки сделала. Возможно, слушать ее будет некому, но сама-то она будет знать. – Ну, все верно. Можешь забрать это барахло.

Фолло взял сверток и вышел из этого вонючего го…ного притона. Он очень сильно напоминал ему тюрьму. Этот запах. И глаза детей – большие и у всех на мокром месте. Он не имел ничего против того, чтобы покупать и продавать, но не желал смотреть в эти глаза. Интересно, резник на бойне любит смотреть в глаза овцам? Может быть, резнику все равно. Может быть, он привык. Но дело-то в том, что Фолло было не все равно. Слишком уж надрывало сердце.
Его охранники толклись около главной двери; он жестом подозвал их и направился своей дорогой посреди образованного ими квадрата.
– Удачные переговоры? – осведомился, полуобернувшись, Гренти.
– Нормально, – буркнул Фолло тоном, не поощрявшим к дальнейшей болтовне. Однажды он услышал слова Куррикана: «Тебе друзья нужны или деньги?» – и они запали ему в память.
К сожалению, тон этот нисколько не обескуражил Гренти.
– Идем прямо к Куррикану?
– Да! – со всей возможной резкостью бросил Фолло.
Но Гренти любил почесать языком. Собственно, эта слабость присуща большинству громил.
– Хороший домишко у Куррикана, верно? Как там называются эти колонны, что спереду торчат?
– Пилястры, – проворчал еще один из охранников.
– Нет, нет, пилястры я знаю. Нет. Я имел в виду как называется архитектурный стиль, где голова этой самой колонны виноградными листьями украшена?
– Рустика?
– Нет, нет, рустика – это когда камень зубилом обрабатывают так и этак, а я про лепнину… Погоди…
В первое мгновение Фолло весьма и весьма обрадовался помехе, заставившей болтуна замолчать. А потом встревожился. Прямо перед ними дорогу в тумане преградила человеческая фигура. И преградила так, что ни пройти ни проехать. Побирушки, гуляки и всякий сброд, которыми кишел этот район, до сего момента раздавались перед их кучкой, как земля раздается перед лемехом плуга. А этот не пошевелился. Длинный, поганец, не уступит самому рослому из охранников Фолло, одет в белое пальто, капюшон на голове. Ладно, пальто, конечно, уже не белое. В Сипани ничего не остается белым надолго. Серое от сырости, а края пол заляпаны черным.
– Уберите его с дороги, – рявкнул он.
– Убирайся, на х… с дороги! – прогремел Гренти.
– Ты Фолло? – Незнакомец откинул капюшон.
– Это баба, – сказал Гренти. И это была чистая правда, невзирая даже на то, что из ворота у этой бабы торчала толстая мускулистая шея, на которой покоился квадратный подбородок, а рыжие волосы были обстрижены почти наголо.
– Я Джавра, – сообщила она, вздернув подбородок и улыбнувшись всем пятерым. – Хоскоппская львица.
– Может, она чокнутая? – предположил Гренти.
– В натуре, из сумасшедшего дома сбежала!
– Я однажды сбежала из сумасшедшего дома, – сказала женщина. Говорила она с чудовищным акцентом, но Фолло не мог понять, какому месту он принадлежит. – Ну… это была тюрьма для волшебников. Но некоторые из них сходили с ума. Общая черта почти всех волшебников: они немного эксцентричны. Впрочем, это к делу не относится. Мне нужно кое-что, находящееся сейчас у тебя.
– Что ты говоришь? – осведомился Фолло, расплывшись в ухмылке. Его тревога почти совсем прошла. Во-первых, баба, а во-вторых, определенно дурная.
– Не знаю, как уговорить тебя, потому что всякими сладкими речами не владею – это мой давний недостаток. Но для всех нас будет лучше, если ты отдашь это добровольно.
– Я дам тебе кое-что добровольно, – ответил Фолло, а остальные дружно захихикали.
Но дурная баба хихикать не стала.
– Это что-то вроде свитка, завернутого в кожу, примерно… – Она подняла большую ладонь с расставленными большим и указательным пальцами, – в пять раз длиннее твоего хера.
А вот то, что она знала о свертке, было плохо. К тому же Фолло совершенно не забавляли шутки насчет его члена, которому нисколько не помогали никакие мази. Он больше не ухмылялся.
– Убейте ее.
Гренти она ударила то ли в грудь, то ли еще куда – это произошло так быстро, что глаз не уловил движения. Его глаза широко раскрылись, он как-то странно ухнул и застыл, покачиваясь на цыпочках, с наполовину вынутым из ножен мечом.
Второй охранник – большой, как дом, мужик из Союза – ударил ее палицей, но зацепил только развевающуюся полу пальто. В следующий миг он изумленно вскрикнул, полетел через улицу лицом вниз, врезался в стену и рухнул наземь, а сверху на его обмякшее тело посыпались пыль, куски штукатурки и обломки кирпича.
Третий стражник – осприанец, отличавшийся большим проворством пальцев, – замахнулся метательным ножом, но прежде чем он успел выпустить его из пальцев, в воздухе просвистела палица и отскочила от его головы. Он упал без звука, с раскинутыми руками.
– Это называется антирикские колонны. – Женщина приложила указательный палец ко лбу Гренти и легонько толкнула. Он опрокинулся и рухнул в грязь на бок, все так же застывший, хотя еще трепещущий, еще глядящий выпученными глазами в никуда.
– Я сделала все это одной рукой. – Она подняла второй кулачище и извлекла откуда-то меч в ножнах, с блестящей золотом рукоятью. – А потом я обнажу этот меч, скованный в Древние времена из металла упавшей звезды. Из тех, кто видел этот клинок, в живых осталось лишь шесть человек. Возможно, он покажется вам очень красивым. А потом я убью вас с его помощью.
Последний из охранников быстро переглянулся с Фолло, отбросил топор и опрометью пустился наутек.
– Ха… – сказала женщина; между ее рыжими бровями пролегла морщинка, свидетельствующая, видимо, о легком разочаровании. – Тогда к твоему сведению: если ты попытаешься убежать, я догоню тебя в… – Она прищурилась, выпятила губы и окинула Фолло оценивающим взглядом с головы до ног. Примерно так же, как он осматривал бы ребятишек. Он обнаружил, что ему не нравится, когда на него так смотрят. – Примерно в четыре шага.
Он сорвался с места.
Он успел сделать лишь три шага и вдруг ткнулся лицом в мостовую, набрал полный рот каменистой земли и обнаружил, что его рука больно завернута за спину.
– Ты, шалава непутная, даже не представляешь, на кого замахнулась! – Он пытался сопротивляться, но ее хватка оказалась железной, и он взвизгнул от боли, когда его руку вывернули еще сильнее.
– Честно говоря, я не из великих мыслителей. – Судя по голосу, она совершенно не напрягалась. – Я люблю простые хорошо сделанные вещи, и у меня нет времени на философию. Не хочешь ли ты сказать мне, куда сунул этот сверток, или мне придется лупить тебя, пока он не вывалится?
– Я работаю на Куррикана! – выдохнул он.
– Я недавно в этом городе. Имена не оказывают на меня магического действия.
– Мы тебя найдем!
Она рассмеялась.
– Конечно. Я не имею привычки прятаться. Я Джавра, Первая из Пятнадцати. Джавра, храмовый рыцарь Золотого ордена. Джавра, нарушительница присяг, разбивательница оков и лиц. – С этими словами она врезала Фолло по затылку так, что он с хрустом ткнулся носом в брусчатку (наверняка сломал, подумал он), и глубоко во рту появился соленый вкус крови. – Чтобы найти меня, достаточно спросить, где Джавра. – Она наклонилась к нему, ее дыхание щекотало его ухо. – И вот когда ты найдешь меня, твои неприятности начнутся по-настоящему. Ну, где сверток?
Кисть руки Фолло пронзила боль. Сначала относительно терпимая, она становилась сильнее, еще сильнее, и, в конце концов, всю руку прострелило жарким огнем, и он заскулил, как собака.
– Ах, ах, ах, во внутреннем кармане, внутреннем кармане!
– Вот и хорошо.
Он почувствовал, как руки шарят по его телу, но был способен лишь лежать плашмя и, постанывая, ощущать, как резь в нервах постепенно убывает. Однако он все же повернул голову, чтобы взглянуть на нее, и оскалился.
– Зуб даю…
– Серьезно? – Ее пальцы добрались до потайного кармана и вытащили сверток. – Это ты погорячился.

Джавра приложила указательный палец к большому и одним щелчком выбила у Фолло два передних зуба. Этот фокус ей показал один старик в Сулджуке, и, как это бывает с очень многим в жизни, все тут зависело от движения запястья. Она оставила парня валяться посреди дороги и выкашливать выбитые зубы.
– Если встретимся еще раз, придется показать тебе мой меч! – пригрозила она, уже шагая прочь и запихивая сверток за пояс. О, богиня, до чего же здесь, в Сипани, народ слабосильный. Неужели ей так ни с кем и не удастся размяться?
Она потрясла ноющей кистью. Вероятно, ноготь почернеет и слезет, но ведь он отрастет заново. Не то что зубы Фолло. Тем более что не первый это ноготь, которого она лишается. Включая то достопамятное время, когда она потеряла все ногти на руках, да и на ногах тоже, благодаря любезности пророка Кхалюля. Вот там  ей пришлось туго. На мгновение ей даже показалось, что она скучает по тем палачам и допросчикам. И уж определенно она с ностальгией вспомнила то удовольствие, с каким сунула главного из них рожей в его собственную жаровню, перед тем как сбежать. Как же его мясо скворчало!
Но может быть, этот Куррикан достаточно разозлится, чтобы послать за нею толковых убийц. В таком случае она сможет сама напасть на него. Конечно, не то что великие битвы минувшего года, но все же будет чем вечер-другой занять.
До встречи с Фолло Джавра двигалась быстрым и ровным прогулочным шагом, расправив плечи. Она любила ходить. С каждым шагом она ощущала собственную силу. Каждый мускул полностью расслаблен, и все же она готова превратить любой следующий шаг в мощный прыжок, молниеносный кувырок, смертоносный удар. Ей нужды не было смотреть, она и так чувствовала каждого, кто находился поблизости, оценивала, насколько человек опасен, предугадывала нападения, точно представляла ответную реакцию, пространство вокруг нее было насыщено рассчитанными возможностями, местность – словно картографирована, все расстояния – оценены, все полезное – замечено. Самые серьезные испытания – те, которые начинаются неожиданно, и потому Джавра являла собой оружие, которое никогда не тупится, оружие, которое никогда не убирается в ножны, являла собой ответ на любой вопрос.
Но в темноте не блеснул клинок. Ни стрелы, ни вспышки пламени, ни отравленной иглы. И толпа убийц не скрывалась в тени, готовясь к нападению.
Скука.
Лишь двое пьяных северян схватились между собой совсем рядом с заведением Помбрина; один из них хрипел что-то насчет лысого хозяина. Не обращая на них внимания, она взбежала по ступенькам, проигнорировав нескольких нахмурившихся охранников, которые были хуже даже тех ничтожеств, что охраняли Фолло, миновала вестибюль и оказалась в главном салоне, отделанном фальшивым мрамором, с дешевыми канделябрами на стенах и совершенно не возбуждающей мозаикой, изображавшей трахающуюся раком пару. Судя по всему, вечерний наплыв клиентов еще не наступил. Шлюхи обоего пола и одна персона, пол которой Джавра не взялась бы определить, скучали, расположившись на вызывающе пышных мебелях.
Помбрин был занят – распекал одну из своих подопечных за то, что она слишком много напялила на себя, – но как только Джавра вошла, вскинул на нее изумленный взгляд.
– Ты уже вернулась? Что-то пошло не так?
Джавра расхохоталась во весь голос.
– Все пошло не так. – Его глаза раскрылись еще шире, и ее хохот стал еще громче. – Для них. – И, взяв его за запястье, она вложила добычу ему в ладонь.

Помбрин уставился на ничем не примечательный сверток в звериной шкуре.
– У тебя это получилось?
Женщина обхватила его тяжеленной ручищей за плечи и прижала к себе. Он ахнул, почувствовав, как кости затрещали. Несомненно, она была очень крупна, но это случайное движение выдало в ней прямо-таки невероятную силу.
– Ты просто меня не знаешь. Еще не знаешь. Я – Джавра, Хоскоппская львица. Она посмотрела на него сверху вниз, и он ощутил незнакомое и неприятное чувство, будто он нашкодивший мальчик, совершенно беспомощный, перед матерью, застигшей его с поличным. – Если я берусь за дело, то не уклоняюсь от него. Но тебе предстоит узнать много нового.
– Я охотно расширю свое образование. – Помбрин вывернулся из-под тяжести, лежавшей на его плечах. – Ты… ты не открывала его?
– Ты ведь сказал: не открывай.
– Отлично. Отлично. – Он уставился в пол; на его лице начала складываться робкая улыбка – он не мог поверить, что все обошлось так просто.
– В таком случае давай расплачиваться.
– Конечно. – Он потянулся к кошельку.
Джавра подняла мозолистую ладонь.
– Половину я возьму натурой.
– Натурой?
– А разве ты не этим здесь торгуешь?
Он вскинул брови.
– Половина – это ж будет очень много натуры.
– Я справлюсь. И я намерена задержаться здесь.
– Вот повезло-то, – пробормотал он.
– Я возьму этого.
– Отличный выбор…
– И этого. И этого. И эту. – Джавра азартно потерла шершавые ладони. – Она будет заводить парней. Я не собираюсь еще и надрачивать за собственные деньги.
– Ну естественно.
– Я из Тонда, и у меня большие аппетиты.
– Начинаю представлять.
– И, ради светлого солнца, пусть кто-нибудь приготовит мне ванну. От меня и так несет, как от суки в течке, и боюсь даже подумать, что будет потом. Да ко мне сбегутся все городские коты! – И она вновь залилась хохотом.
Один из парней сглотнул. Другой с выражением, близким к отчаянию, оглянулся на Помбрина, но Джавра уже гнала свое стадо в ближайшую комнату.
– …снимай штаны. Ты разбинтуй мои титьки. Вы даже представить не можете, как туго мне приходится их завязывать, когда надо что-то сделать…
К счастью, дверь захлопнулась.
Помбрин взял за плечо Скалакая, самого доверенного из своих слуг, и подтащил вплотную к себе.
– Беги со всех ног в гуркский храм за Третьим каналом – это тот, что с зелеными мраморными колоннами. Знаешь его?
– Знаю, мастер.
– Скажи служителю, который будет молиться около входа, что у тебя сообщение для Ишри. Что предмет, которым она интересовалась, находится у мастера Помбрина. Для Ишри, запомнил?
– Для Ишри. Предмет у мастера Помбрина.
– Беги!
Скалакай умчался, а Помбрин едва ли не с такой же быстротой поспешил в свою контору, сжимая сверток в потном кулаке. Захлопнув дверь, он повернул ключ; успокаивающе щелкнули пять язычков замка.
Лишь после этого он позволил себе выдохнуть. Сверток он благоговейно положил на письменный стол. Теперь, когда он заполучил его, ему хотелось растянуть мгновения триумфа. Усугубить его должными церемониями. Он подошел к шкафчику со спиртным и извлек стоявшую на почетном месте бутылку «Шизнадзе», оставшуюся еще от деда. Человек, который провел всю свою жизнь, ожидая подходящего момента, заработал право откупорить ее.
Помбрин, улыбаясь, достал штопор и принялся счищать с горлышка сургуч с печатью.
Сколько же времени он потратил на то, чтобы заполучить этот треклятый пакет? Распускал слухи о своих деловых неудачах, хотя на самом деле они шли как никогда хорошо. Снова и снова попадалась на глаза Каркольф, пока наконец она не решила, что это происходит чисто случайно. Втерся к ней в доверие, вернее убедил идиотку-курьершу в том, что он всего лишь безмозглый неудачник, карабкался крошечными шажочками к той высоте, откуда его жадные руки дотянулись бы до вожделенного предмета, и вдруг… такая неудача! Каркольф, проклятущая сука, ускользнула, не оставив Помбрину ничего, кроме разбитых надежд. А теперь… такая удача! Бандитская вылазка этой кошмарной бабы, Джавры, каким-то чудом оказалась успешной там, где его гений был столь несправедливо унижен.
Впрочем, кому какое дело, каким образом он добился успеха, верно? Улыбаясь все шире и шире, он вытащил пробку. Пакет у него. Он вновь обратил взгляд к долгожданному трофею.
Хлоп! Струя игристого вина изобразила в воздухе дугу и, не попав в бокал, пролилась на кадирский ковер. А Помбрин застыл с открытым ртом. Пакет болтался в воздухе, свисая с крюка. Крюк был привязан к тонкой, как паутинка, нити. Конец нити исчезал в дыре, проделанной в стеклянной крыше высоко над головой хозяина, и теперь он видел силуэт распластавшегося там человека.
Помбрин совершил отчаянный бросок – бутылка и бокал полетели на пол, вино разлилось, – но злосчастный пакет проскользнул прямо между его пальцами и плавно, но быстро взлетел на недосягаемую высоту.
– Стража! – взревел Помбрин, потрясая кулаками. – Воры!
Мгновением позже до него дошло кое-что еще, и гнев сменился леденящим ужасом.
Вероятнее всего, Ишри уже направляется сюда.
Отработанным движением запястья Шев выдернула добычу сквозь дыру точно в подставленную руку в перчатке.
– Какова я рыбачка! – прошептала она, сунула добычу в карман и принялась карабкаться по крутой крыше, что давалось очень просто благодаря густо пропитанным смолой наколенникам. Перевалив через конек, она добралась до трубы, сбросила вниз, на улицу, веревку, в мгновение ока очутилась на краю и начала спускаться. Только не думать о земле, никогда не думать о земле. Когда находишься на ней, это отличное место, но не стоит слишком торопиться туда…
– Какова я акробатка! – прошептала она, проползая мимо большого окна, за которым кричаще украшенный и ярко освещенный салон, и…
Она прервала спуск и, крепко вцепившись в веревку, повисла, покачиваясь в воздухе, перед окном.
Вообще-то ей следовало торопиться, чтобы ее не поймали охранники Помбрина, но за окном ей предстало одно из тех зрелищ, мимо которых просто невозможно пройти равнодушно. Четыре, а может быть, пять, а то и шесть обнаженных тел, сплетенных с истинно акробатическим искусством, образовали нечто вроде живой скульптуры – рычащее, ворчащее и сопящее переплетение множества конечностей. Пока она крутила головой, чтобы уловить подробности картины, средоточие скульптуры, принятое ею сначала за рыжеволосого мужика-верзилу, взглянуло прямо на нее.
– Шеведайя!
Нет, конечно, не мужик, хотя и определенно верзила. Не узнать ее было невозможно, хоть она и остриглась почти наголо.
– Джавра? Какого рожна ты здесь делаешь?
Та, вздернув бровь, покосилась на обвивавшие ее голые тела.
– Неужели непонятно?
Крики охранников на лежавшей внизу улице вернули Шев здравый смысл.
– Ты меня не видела и не знаешь! – И она скользнула вниз по свистевшей под перчатками конопляной веревке, ощутимо стукнулась пятками о землю и рванула прочь точно в тот миг, когда из-за угла, громко топая, вывалилась толпа вооруженных людей.
– Стой!
– Держи вора!
– Хватай!
И вопль или, вернее, визг Помбрина:
– Мой пакет!
Шев дернула за шнурок и почувствовала, что сумка опустела, рассыпав кованые ежики за ее спиной, и услышала крики, свидетельствующие о том, что по меньшей мере пара преследователей охромела. Утром ноги у них будут болеть всерьез. Но преследователей все равно оставалось много.
– Окружай его!
– Стреляй!
Метнувшись влево, Шев услышала, как щелкнула тетива, болт, чирикнув, отскочил от стены совсем рядом с нею и улетел куда-то в ночь. Она на бегу стянула перчатки – одна еще дымилась от быстрого спуска по веревке – и швырнула их через плечо. Теперь резко направо – маршрут, конечно, тщательно проработан, – и она взлетела на столик, стоявший на улице перед заведением Версцетти, широкими прыжками, перепрыгивая со стола на стол, разбрасывая тарелки с едой и столовые приборы, преодолела всю площадку. Посетители оторопели в креслах, кое-кто даже упал, а оборванный скрипач поспешно отступил от греха подальше.
– Какова я бегунья! – прошептала она и сиганула с крайнего столика, мимо протянутых рук охранника, метнувшегося к ней слева, и одного из кутил, потянувшегося справа, ухватилась на лету за коротенький хвост каната, болтавшегося под вывеской «Версцетти» и как следует дернула.
Приземлившись, она перекатилась по земле, как только вскочила, сверкнула яркая вспышка, подобная ближней молнии, туманная ночь сразу озарилась, а фасады близлежащих домов залило белым сиянием. Крики, визг и раскат взрывов. Она знала, что у нее за спиной, поперек улицы, распускаются огромные цветы пурпурного пламени, взлетают мощные фонтаны золотых искр – в общем, зрелище, достойное женитьбы какого-нибудь барона.
– Да, Кохдам определенно знает толк в фейерверках, – прошептала она, преодолевая искушение остановиться и полюбоваться огненной феерией, справилась с собой и свернула в узенький темный проулок, спугнув помойного кота, пригибаясь взлетела по лестнице в три дюжины ступенек, оказалась в крохотном садике и остановилась, стараясь унять дыхание. Развернув сверток, загодя спрятанный меж корней засохшей ивы, она извлекла белую мантию, облачилась в нее, накинула капюшон и застыла, держа в руке обетную свечу и настороженно прислушиваясь к звукам ночи.
– Вот поганство! – пробормотала она. Как только замерли последние звуки ее огненного сюрприза, она услышала отдаленные, но неумолимо приближавшиеся голоса охранников Помбрина, продолжавших облаву и колотящих по пути во все двери.
– Куда он делся?
– Сюда, наверно!
– Проклятущий фейерверк мне руку обжег! Здорово обжег, чтоб ему!..
– Мой сверток!
– Ну же, ну же, – бормотала она сквозь зубы. Если эти балбесы поймают ее, это встанет в ряд самых неприглядных эпизодов ее карьеры. Вроде того раза, когда ее застали на середине подъема по стене здания гильдии торговцев шелком в свадебном платье, с цветами в волосах, но без нижнего белья, а стремительно собиравшаяся внизу толпа зевак делала отступление крайне трудным, и тем не менее… – Ну же, ну же, ну…
И вот с другой стороны до нее донеслось пение, и она улыбнулась. Сестры никогда не опаздывали. Она уже слышала их шаги, тяжелую мерную поступь, заглушавшую и крики охранников Помбрина, и стенания женщины, видимо, оглохшей на время от грохота фейерверка. Все громче шаги, все громче вдохновенное песнопение, и вот с садиком поравнялась процессия – все женщины в белом, у всех капюшоны на головах, каждая твердо держит в руке горящую свечу, и все они, похожие во мраке на скопище привидений, в ногу маршируют по улице.
– Какова я жрица! – прошептала себе под нос Шев и, выскочив из садика, протолкалась в глубину колонны. Наклонив свечу влево, она поднесла ее фитиль к огоньку свечи своей соседки. Та хмуро взглянула на нее, и Шев подмигнула.
– Поделись с девушкой огоньком, ладно?
Фитиль с негромким потрескиванием загорелся, и Шев, шагая в такт с остальными, вплетая свой радостный голос в общее песнопение, прошла по улице Калдиче и мосту Финтин; гуляки в масках почтительно расступались, пропуская шествие. Заведение Помбрина, и уже совершенно панические поиски его охранников, и злобный рев пары северян, яростно споривших между собой, – все это отступало, скрывалось за спиной в тумане, и на душе становилось легче.
Когда она забралась в свою комнату, где в открытом окне вольно развевались занавески, и неслышно обогнула удобное кресло, уже совсем стемнело. В кресле спала Каркольф; ее дыхание шевелило упавшую на губы прядку золотистых волос. С закрытыми глазами, расслабленным лицом, без обычной ухмылки, которой она встречала все на свете, она казалась юной. Юной и очень красивой. Слава тому, кто ввел моду на штаны в обтяжку! Свет свечи золотил нежный пушок на щеке, и Шев захотелось протянуть руку, положить ладонь ей на лицо, погладить губы пальцем…
Но при всей своей любви к риску азартными играми она не увлекалась. И потому она лишь громко вскрикнула:
– Бу-у-у!
Каркольф подскочила, как лягушка, брошенная в кипяток, наткнулась на стол, чуть не упала и принялась с дикими глазами озираться по сторонам.
– Пропади все пропадом! – выговорила она трясущимися губами. – Неужели нельзя было обойтись без этого?
– Почему нельзя? Можно.
Каркольф приложила руку к груди.
– Кажется, у меня шов разошелся.
– Какая ты, детка, недоверчивая. – Шев стянула мантию через голову и швырнула ее в угол. – Там еле заметная царапина.
– Утрата твоего доброго отношения ранит меня острее любого ножа.
Шев расстегнула ремни, на которых было закреплено все ее воровское снаряжение, отвязала наколенники для лазанья и принялась освобождаться от черной одежды, старательно притворяясь, будто ей нет никакого дела до того, смотрит на нее Каркольф или нет. Но с удовлетворением заметила, что та заговорила лишь после того, как она натянула на себя чистое платье, и голос у нее сделался хрипловатым.
– Ну?
– Что ну?
– Я всегда мечтала своими глазами посмотреть на разоблачающуюся Белую сестру, но я все думаю, удалось ли…
Шев бросила ей пакет, и Каркольф ловко поймала его на лету.

– Я знала, что на тебя можно положиться. – У Каркольф немного кружилась голова от облегчения, не говоря уже о том, что ее распирало от желания. Она всегда питала слабость к опасным женщинам.
Проклятие, она и впрямь превращается в собственного отца…
– Ты была права, – сказала Шев, падая в кресло, с которого так недавно вскочила перепуганная Каркольф. – Он оказался у Помбрина.
– Я так и знала! Вот слизняк! В наши дни очень трудно отыскать хорошую одноразовую приманку.
– Похоже, что тебе никому нельзя доверять.
– Вот именно. Но ведь от этого никому не хуже, правда? – И Каркольф задрала рубаху и со всей возможной осторожностью положила сверток в верхний из двух поясных кошелей.
Теперь уже настала очередь Шев смотреть, делая вид, будто она никуда не смотрит, а просто наливает себе бокал вина.
– И что же в этом пакете? – спросила она.
– Тебе лучше этого не знать. Целее будешь.
– Неужели даже понятия не имеешь?
– Мне приказано не смотреть, – вынужденно призналась Каркольф.
– И тебе даже не захотелось, да? По мне, так чем больше приказывают не смотреть, тем сильнее подмывает. – Шев подалась вперед, ее глаза сверкали завораживающим огнем, и на мгновение сознание Каркольф целиком и полностью заполнила картина того, как они вдвоем катаются по ковру и, смеясь, раздирают конверт.
Она не без труда отогнала это видение.
– Вору можно полюбопытствовать. Курьеру – нет.
– А ты могла бы вести себя еще напыщеннее?
– Если постараюсь, то получится.
Шев фыркнула в бокал.
– Ну, полагаю, теперь пакет твой.
– Как раз нет. В этом-то все и дело.
– Пожалуй, ты больше нравилась мне, когда была преступницей.
– Врешь. Ты хочешь, пользуясь возможностью, сбить меня с пути истинного.
– Угадала. – Шев сползает в кресле, и ее длинные коричневые ноги постепенно вытягиваются из-под подола. – Почему бы тебе не задержаться немного? – Ее ступня нащупала лодыжку Каркольф и нежно скользнула вверх по внутренней стороне икры и вновь спустилась вниз. – И сбиться с пути истинного?
Каркольф вздохнула – почти с болью.
– Проклятие, я и сама хотела бы. – Она сама изумилась силе своего чувства; у нее перехватило горло, и на мгновение ей показалось, что она сейчас задохнется. На кратчайшее мгновение она почти решилась выбросить пакет в окно и сесть на пол перед креслом, в котором расположилась Шев, взять ее руки в свои и поделиться с нею теми сказками, которые она не рассказывала никому с детских лет. На кратчайшее мгновение. Но тут же она вновь сделалась Каркольф и благоразумно шагнула назад, так что ступня Шев упала на половицы. – Но ты ведь знаешь, как оно в моем деле. Я должна уйти с отливом. – И она подхватила свое новое пальто и начала надевать его, как бы невзначай отвернувшись, чтоб сморгнуть с глаз навернувшиеся, кажется (а может быть, и нет), слезинки.
– Ты могла бы устроить себе отпуск.
– Я говорю себе это на каждом задании, и, когда задание кончается, я вдруг делаюсь… нервной. – Каркольф вздохнула и принялась застегивать пуговицы. – Я просто не приспособлена к тому, чтобы сидеть на одном месте.
– Ха!
– Только не делай вид, что ты сама не такая.
– Не буду. Я и сама подумываю о том, чтобы двинуть дальше. Например, в Адую или вернуться на юг…
– Я предпочла бы, чтобы ты осталась здесь. – Эти слова вырвались у Каркольф помимо воли, и она тут же попыталась переиначить их в привычном небрежном тоне. – А то ведь кто будет вытаскивать меня из неприятностей, когда я окажусь здесь в следующий раз? Ты единственная, кому я доверяю в этом треклятом городе. – Это была, конечно же, неправда; она ни капельки не доверяла Шев. Хороший курьер не доверяет никому, а Каркольф была лучшим из лучших курьеров. Но ей было куда привычнее и легче врать, нежели говорить правду.
По улыбке на губах Шев она видела, что та совершенно точно понимает ситуацию.
– Очень мило. – И когда Каркольф собралась было шагнуть к двери, Шев схватила ее за запястье, да так крепко, что этого нельзя было не заметить. – Мои деньги!
– Какая я рассеянная. – Каркольф протянула ей кошелек.
– И остальные, – потребовала Шев, даже не заглядывая внутрь.
Каркольф еще раз вздохнула и бросила второй кошелек на кровать; ярко сверкая в свете лампы, золото высыпалось на белую простыню. – Ты и сама расстроилась бы, если бы я не попыталась.
– Я глубоко растрогана твоей заботой о моих тонких чувствах. Смею ли надеяться, что мы увидимся, когда ты появишься здесь в следующий раз? – спросила она, когда Каркольф уже взялась за замок. – Я буду считать мгновения.
В этот момент ей больше всего на свете хотелось поцелуя, но она не была уверена, что ее решимость выдержит такое испытание, и потому послала быстрый воздушный поцелуй дверной створке и захлопнула ее за собой. Она быстро проскочила через темный двор и выскользнула за тяжелые ворота на улицу, надеясь, что Шеведайя не сразу присмотрится к содержимому первого кошелька. Пусть этим она навлечет на себя вселенские кары, но разве не отдашь чего угодно за возможность хотя бы представить себе ее лицо, когда она обнаружит, что к чему.
День представлял собой одно сплошное фиаско, но, судя по всему, дела могли обернуться много, много хуже. У нее еще оставалась пропасть времени, чтобы успеть на корабль до начала отлива. Каркольф нахлобучила капюшон, поморщилась от боли в только что зашитом порезе, и в невесть откуда взявшейся язвочке, и в промежности, где натирал этот треклятый шов на штанах, и зашагала сквозь туманную ночь – не слишком быстро, не слишком медленно, а так, чтобы не вызывать никаких подозрений.
Проклятие, как же она ненавидела Сипани!

Сотворить чудовище

Карлеон, лето 570 года 

– Отец, что такое мир?
Бетод, моргая, посмотрел на старшего сына. Скейлу уже одиннадцать, а мира за всю свою жизнь он, почитай, и не видел. Разве что считаные мгновения. Просветы в кровавом мареве. Пытаясь сообразить, что же ответить, Бетод вдруг понял, что и сам толком не помнит, как выглядит мир.
Сколько уже лет он живет в непрерывном страхе?
Он присел на корточки перед Скейлом и вспомнил, как его собственный отец, скрюченный болезнью и старый не по годам, так же сидел перед ним на корточках. «Бывают такие люди, которые ломают то, что попадается под руку, лишь потому, что могут это сделать, – прошептал он тогда. – Но война – это последний довод вождя. Только начни войну – и ты при любом ее исходе проиграл».
Несмотря на все одержанные победы, на все невероятные удачи, на то, что враги неизменно уходили в грязь, все притязания подтверждались, и все земли захватывались, Бетод год за годом проигрывал. Теперь он это видел.
– Мир, – сказал он, – это когда все враги примирились, все долги крови оплачены, и все согласны со сложившимся положением дел. Во всяком случае, более или менее согласны. Мир – это когда… когда никто ни с кем больше не сражается.
Скейл, нахмурив лоб, обдумывал услышанное. Бетод любил его, конечно же, как не любить сына, но даже он был вынужден признать, что мальчик не из самых сообразительных.
– Если так… то кто же побеждает?
– Все, – сказал Кальдер.
Бетод вскинул брови. Его младший сын соображал столь же быстро, сколь медленно это делал старший.
– Совершенно верно. Мир – это когда победителем оказывается каждый.
– А Гремучая Шея уверяет, что, пока ты жив, никакого мира не будет, – сказал Скейл.
– Уверяет. Но Гремучая Шея из тех людей, кто очень легко разбрасывается словами. Уверен, что, подумавши, он переменит свое мнение. Тем более что его сын сидит на цепи у меня в застенке.
– У тебя ? – бросила Урси из угла комнаты, оторвавшись от расчесывания волос ровно на столько времени, чтобы одним глазом взглянуть на него. – Разве он не пленник Девятипалого?
– Девятипалый отдаст его мне. – Бетод произнес эти слова таким непринужденным тоном, что можно было подумать, будто речь шла о какой-то пустяковине, вроде щелчка пальцев, а не о серьезном деле, на которое он решился, только собрав всю свою смелость. Что за вождь такой, если он боится попросить своего поединщика об услуге?
– Прикажи ему это сделать. – Странно было слышать мужские слова, произнесенные тонким мальчишеским голосом Кальдера. – Заставь его.
– Приказать ему я не могу. Сын Гремучей Шеи – пленник Девятипалого. Он захватил его в бою, а у названных свои обычаи. – Важнее было то, что Бетод не был уверен, что Девятипалый его послушается, не знал, что делать, если он откажется повиноваться, а сама мысль о том, чтобы проверить это, наводила на него страх. – Есть определенные правила.
– Правила для тех, кто должен им подчиняться, – сказал Кальдер.
– Правила существуют для всех, а для вождей – в первую очередь. Если не станет правил, все люди будут существовать поодиночке, и каждый будет владеть лишь тем, что сможет одной рукой урвать у мира и другой – удержать. Хаос.
Кальдер кивнул.
– Понятно. – И Бетод знал, что так оно и есть. Как же мало сходства между его сыновьями. Скейл – коренастый блондин, грубиян. Кальдер – тощий, темноволосый и хитрый. И оба так похожи на мать, что Бетод иногда гадал, досталось ли им хоть что-нибудь от него.
– И что мы будем делать, если случится мир? – спросил Скейл.
– Строить. – Бетод улыбнулся, вспомнив о своих планах, которые обдумывал так часто, что порой готов был воспринимать их как нечто уже свершившееся. – Мы отправим людей по домам – к их ремеслам, их семьям, их урожаям. А потом мы заставим их платить нам налоги.
– Налоги?
– Это южане придумали, – пояснил Кальдер. – Деньги, значит.
– Каждый отдает своему вождю немного от того, чем владеет, – сказал Бетод. – А мы на эти деньги будем расчищать леса, копать шахты и возводить стены вокруг городов. Потом мы построим великую дорогу из Карлеона в Уффриц.
– Дорогу? – пробормотал Скейл, не желавший видеть блеска в благоустроенной земле.
– По ней можно передвигаться вдвое быстрее против обычного, – вставил Кальдер, начавший терять терпение.
– Воинам? – с надеждой в голосе спросил Скейл.
– Если понадобится, – сказал Бетод. – А еще и повозкам, товарам, скотине и посланиям. – Он ткнул пальцем в сторону яркого на темном фоне окна, как будто через него можно было увидеть отблеск светлого будущего. – Эта дорога станет хребтом той нации, которую мы построим. Дорога сошьет весь Север воедино. Я выиграл много битв, но запомнят меня как строителя дороги. Эта дорога изменит мир.
– Как можно изменить мир какой-то дорогой? – спросил Скейл.
– Ты идиот, – сказал Кальдер.
Скейл стукнул его по голове, сбоку, и сбил на пол, продемонстрировав тем самым ограниченность силы разума. Бетод услышал, как ахнула Урси, и стукнул Скейла почти так же и тоже сбил его с ног, продемонстрировав относительность грубого превосходства в физической силе. К сожалению, подобные сцены случались в их семейном кругу довольно часто.
– Ну-ка, встаньте оба! – рявкнул Бетод.
Поднимаясь и прижимая ладонь к окровавленному рту, Кальдер мрачно зыркнул на брата, а Скейл, прикрывая собственный рот, ответил таким же мрачным взглядом. Бетод взял обоих за правые руки и сложил их в пожатии, стиснув так, что они никак не смогли бы воспротивиться.
– Мы одна семья, – сказал он. – Если мы не будем стоять друг за друга, то на кого же можно будет положиться? Скейл, когда-нибудь ты станешь вождем. Ты должен сдерживать свой нрав. Кальдер, когда-нибудь ты станешь правой рукой брата, его первым помощником и самым доверенным советником. Ты должен сдерживать язык. В вас, вместе взятых, заложено все самое лучшее, что есть во мне, и еще много сверх того. Вы, вместе взятые, сможете сделать наш клан величайшим на всем Севере. Порознь вы ничто. Не забывайте об этом.
– Да, отец, – пробормотал Кальдер.
– Да, отец, – буркнул Скейл.
– А теперь идите, и если я услышу еще об одной драке, то лучше пусть это будет жалоба на то, как вы вдвоем побили кого-то третьего. – Он стоял, упершись ладонями в бедра, пока они, держась за руки, плелись к выходу, вывалились в коридор и захлопнули за собой дверь. – Мне с трудом удается поддерживать мир между родными сыновьями, – пробормотал он, недовольно мотнув головой. – И как же я смогу примирить между собой предводителей Севера?
– Остается надеяться, что предводители Севера будут вести себя более по-взрослому, – отозвалась Урси; шурша юбками по полу, она подошла к супругу сзади и ласково положила ладони ему на бока.
Бетод фыркнул и прижал ее ладони к сердцу.
– Боюсь, это пустые надежды. На Севере любят великих воинов, а из великих воинов редко получаются великие вожди. Люди, лишенные страха, лишены и воображения. Головами они не думают, а расталкивают то, что попадается на пути. В наших краях славят злобных, спесивых, вспыльчивых людей, а в предводители толпа избирает самых ребячливых из них.
– В тебе они нашли предводителя совсем иного сорта.
– Я заставил их прислушаться ко мне. И Гремучую Шею заставлю прислушаться. И Девятипалого заставлю. – Тут Бетод подумал о том, кого именно он пытается убедить: жену или самого себя. – Он может быть вполне разумным человеком.
– Пожалуй, не столько может, сколько мог. – Дыхание Урси, негромко говорившей ему на ухо, щекотало шею Бетода. – Но Девятипалый кровожаден. Он упивается убийствами. С каждым днем он все меньше друг тебе, все меньше заслуживает доверия, вообще все меньше человек и все больше зверь. С каждым днем он все меньше Логен и все больше Девять Смертей.
Бетод поморщился. Он знал, что тут она была права.
– Иногда он бывает вполне спокойным.
– А в остальное время? Ты знаешь, что на прошлой неделе он перебил в загоне целое стадо овец?
Кривая ухмылка Бетода превратилась в гримасу.
– Слышал об этом.
– Он сказал, что ему надоело их блеяние. – Он убивал их голыми руками, и так аккуратно, что остальные при этом нисколько не тревожились.
– Слышал об этом.
– Овчарка залаяла, и он разбил ей голову, а потом его отыскали среди овечьих трупов – он преспокойно спал себе и храпел. Он порождение смерти и приносит смерть всюду, где появляется. Я боюсь его.
Бетод повернулся в ее объятиях, посмотрел на нее сверху вниз и ласково потрепал ее ладонью по щеке.
– Тебе ничего не нужно бояться. Кому-кому, но не тебе. – Хотя он твердо знал, что и сам боится. Сколько уже лет он живет в непрерывном страхе?
Она положила ладонь на его руку.
– Его я не боюсь. Я боюсь тех неприятностей, которые он может тебе причинить. И обязательно причинит . – Он взглянул ей в глаза, а она понизила голос до шепота. – Ты ведь знаешь, что я права. Что если тебе и впрямь удастся добиться мира? Девятипалый – это не меч, который можно повесить возле очага, а потом рассказывать о нем сказки после ужина. Он – Девять Смертей. Думаешь, он прекратит сражаться, если ты перестанешь подбирать для него противников? Нет. Он будет находить их сам, начав с тех, кто поближе. Потому что такой он есть. Рано или поздно он пожелает драться с тобой.
– Но я в долгу перед ним, – пробормотал Бетод. – Без него мы никогда…
– Великий Уравнитель оплачивает все долги, – ответила она.
– Но ведь есть порядки… – Однако его голос прозвучал очень слабо, чуть слышно, и Бетод старался не смотреть в темные глаза жены.
– Об этом можешь рассказывать детям, – прошептала она. – Но мы-то знаем, как устроен мир. Важно лишь одно: полезно или вредно.
– Я поговорю с ним, – повторил Бетод, понимая, как неубедительно звучат эти слова даже для его собственного слуха. Он высвободился из объятий жены и подошел к окну. – Он отдаст мне сына Гремучей Шеи. Он поймет, что это важно. Должен  понять! – Он уперся кулаком в подоконник и повесил голову. – Клянусь мертвыми, меня уже тошнит от всего этого. Тошнит от крови.
Она снова подошла вплотную и принялась разминать его плечи и загривок, а он ответил на ее прикосновение тяжелым вздохом.
– Ты никогда не стремился к кровопролитию.
Он заставил себя рассмеяться, хотя ничего веселого тут не было.
– Стремился. И требовал. Не так много – я никогда не думал, что крови окажется столько, – но в том и беда с кровью. Рану так легко нанести, а вот залечить очень трудно. Я же наносил их много и жадно. Мне требовался человек, который сражался бы от моего имени. Мне требовался человек, который не остановился бы ни перед чем. Мне требовалось чудовище.
– И ты его нашел.
– Нет, – прошептал он, сбрасывая ее руку. – Я его создал.

Это был один из тех дней самого начала лета, когда теплое солнце, как умный полководец, выманивает тебя наружу и захватывает врасплох внезапной ливневой атакой. После только что прошедшего дождя с соломенных крыш домов обильно капала вода, двор форта превратился в жидкое месиво, посреди которого тут и там блестели лужи.
– Плохой день для нападения, – сказал Зобатый, неотступно следовавший вплотную к Бетоду и бдительно смотревший по сторонам, не снимая руки с яблока рукояти меча. – Зато прекрасный для обороны хорошей позиции.
– Для обороны хорошей позиции плохих дней не бывает, – ответил Бетод, шлепая по двору и тщетно пытаясь найти более-менее твердое место, чтобы поставить ногу.
– Насколько я понимаю, хороший вождь обороняется везде, где возможно. Предоставляя менее осмотрительным возможность атаковать.
– Так оно и есть, – согласился Бетод. – И насколько, по твоему мнению, хороша моя позиция?
Зобатый почесал бурую бороду.
– Даже и не знаю, что сказать, вождь.
Четверть Бетодова войска расположилась за воротами. Люди собрались кучками возле своих палаток, готовили еду, выпивали, расчесывали струпья, разыгрывали в кости трофеи вчерашнего боя или просто нежились на солнышке. Увидев его, они принялись колотить щербатыми клинками по мятым щитам и загорланили:
– Вождь! Наш вождь!
– Бетод!
– Еще одна победа!
Он подумал о том, долго ли они будут славить его, если сражения продолжатся, а победы прекратятся. Надо полагать, недолго. Во имя мертвых, неужели у него не было ни одного успеха, который он не мог бы истолковать как неудачу?
Палатка Логена стояла поодаль от прочих. То ли он сам решил обосноваться в стороне от остальных, то ли поставил палатку где пришлось, а все остальные предпочли выдержать расстояние – это трудно было угадать. Но, так или иначе, она стояла поодаль. Если поглядеть со стороны, то нипочем не угадаешь, что она принадлежала самому страшному человеку на всем Севере. Большое, бесформенное, заляпанное грязью сооружение с хлопающими на ветру тронутыми плесенью парусиновыми полотнищами.
Ищейка сидел у остывшего кострища подле мотающегося входного полотнища и подрезал оперенье стрел. Сидел истово, как любой пес сидит у хозяйской двери. Бетоду было жаль его, что бы люди ни говорили, и сейчас он тоже испытал всплеск сочувствия. Он и сам был тесно связан с Девятипалым, но уж, конечно, далеко не столь прочно, как этот несчастный дурачок.
– Где остальной сброд? – осведомился Бетод.
– Тридуба повел их на разведку, – ответил Ищейка.
– Вернее сказать, что они ищут место, где им можно было бы укрыться от собственного позора.
Ищейка несколько мгновений смотрел на него снизу вверх, но без тени благоговения.
– Может, и так, вождь. Я думаю, что каждому из нас есть чего стыдиться.
– Подожди здесь, – буркнул Бетод Зобатому, хотя ему как раз хотелось войти в палатку с сопровождающим, и шагнул вперед.
– Я не стал бы сейчас заходить туда, – сказал Ищейка, начиная подниматься с земли.
– А тебе и не надо, – отрезал Бетод, совершенно не желавший еще раз набираться смелости и повторно тащиться сюда. Он главный и будет вести себя, как подобает главному. Он отбросил в сторону полог входа и крикнул: – Девятипалый!
Глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к затхлому полумраку. За это время он успел почуять резкую вонь немытых тел и услышать аханье, ворчанье и шлепки кожи о кожу.
Потом он увидел Девятипалого: тот, совершенно голый, стоял на коленях на куче старых облезлых шкур, на его спине вздулись мышцы, голова до предела вывернута в попытке взглянуть назад поверх могучего плечища. На щеке у него красовался новый блестящий черный шрам в окружении неровных стежков. Глаза были широко раскрыты, зубы оскалились по-звериному, и в первый миг Бетод подумал, что он сейчас ринется на него, стремясь убить.
Но лицо, пересеченное свежим шрамом, тут же расплылось в нахальной улыбке.
– Ну, вождь, ты или войди, или выйди, но не стой на пороге, а то мне прямо в ж… дует.
Только тут Бетод разглядел женщину, которая на четвереньках стояла перед Девятипалым, прижатая к нему задом; проникший в палатку дневной свет позволял увидеть и грязные сальные волосы, и пот на щеке.
Бетод мог бы найти тысячу причин для того, чтобы уйти. Но Гремучая Шея уже отправился в путь. Дело нужно было сделать, и сделать безотлагательно.
– Проваливай, – сказал Бетод женщине. Вместо того чтобы немедленно повиноваться, та обернулась, ожидая слов Девятипалого.
Тот пожал плечами.
– Слышала, что сказал вождь?
Пусть Бетод был вождем Карлеона и Уффрица, победителем в двух дюжинах сражений и считался величайшим военачальником со времен Скарлинга Простоволосого. Но Логен Девятипалый уже несколько последних лет наводил на него ауру страха. Ауру смерти. Такую же, как и та, что окружала Шаму Бессердечного, только сильнее, и с каждым выигранным поединком, с каждым убитым человеком эта аура усиливалась.
Там, куда могли дотянуться руки Девяти Смертей, господином был он.
Женщина вскочила и, проскочив мимо Бетода, поспешила вон из палатки, подхватив на бегу одежду, но даже не задержавшись, чтобы набросить на себя хоть что-нибудь. Одним мертвым ведомо, какое облегчение она могла испытывать. Бетоду нужно было лишь поговорить с Девятипалым, но и то у него живот подтягивало от волнения. А уж представить себе, что может испытывать женщина, которой он овладевает, он просто боялся. Он бросил один, последний, тоскливый взгляд на дневной свет и позволил пологу упасть и запереть его в полумраке вместе со старым другом. Старым врагом.
Девятипалый растянулся на спине поверх грязных шкур, как будто находился один, с широко раскинутыми руками и ногами; не успевший совсем обмякнуть член свесился набок.
– Нет ничего лучше, чем вдуть средь бела дня, верно? – обратился он к потолку палатки.
– Что? – Бетод немало гордился тем, что его никогда и никто не мог застать врасплох. Но в последние дни Девятипалый едва ли не каждым своим высказыванием выводил его из равновесия.
– Вдуть. Потрахаться. – Он приподнялся на локте. – Вождь, ты трахаешься?
– Есть у меня такое в планах.
Девятипалый сморщил нос.
– Что-то здесь воняет потрахушками.
– Это от тебя.
– Э-э?.. – Девятипалый понюхал собственную подмышку и вскинул рассеченную несколькими шрамами бровь в знак согласия. – Так вот, тебе следует потрахаться. Днем. Или еще когда. У тебя вид встревоженный.
– Я встревожен, потому что половина Севера желает моей смерти.
Логен осклабился в ухмылке.
– Моей смерти желает весь Север. Но ведь ты не видел, чтобы я хмурился, верно? Если что и можно сказать о Логене Девятипалом, так это то, что он всегда смотрит на жизнь со светлой стороны. – Бетод скрипнул зубами. Не услышь он эту фразу сейчас, ему не пришлось бы долго ждать ее. – И у твоей жены, когда я видел ее давеча, тоже был встревоженный вид. Вчера, что ли? Или позавчера? И кому, вообще, нужна женитьба без траха? В этом весь ее смысл.
Бетод не знал, что на это ответить. Из-за духа, стоявшего в палатке, у него путались мысли.
– Ты взялся, что ли, объяснять мне, что такое женитьба? Ты?
– Мудрость есть мудрость, независимо от того, из какого источника она почерпнута, согласен? В смысле, человек может быть либо е…рем, либо бойцом, так я все-таки больше боец. Если что и можно сказать о Логене Девятипалом, так это то, что он боец, но потрахушки скрашивают жизнь…
– Сюда едет Гремучая Шея, – перебил его Бетод.
– Сюда?
– Да.
Девятипалый нахмурился.
– Тогда, пожалуй, мне стоит одеться.
– А это мысль.
Но, к сожалению, она так и осталась мыслью. Логен подтянул колени к лицу и с быстротой змеи взлетел на ноги, выпрямился во весь рост, вытянул руки и растопырил пальцы. Свои девять пальцев и, конечно, обрубок.
Бетод сглотнул. Он готов был поклясться, что этот негодяй стал еще больше. Он и сам был не маленький, но Девятипалый возвышался над ним на полголовы – масса перекрученных шрамов, мышц и твердых, словно деревянные, сухожилий, похожая на машину для убийства, которой создатели не позаботились придать приглядный вид. И поза его являла собой гордыню, и ненависть, и презрение ко всему миру и всем и каждому, кто в нем существовал. Презрение и к Бетоду, который вроде бы был его вождем.
Бетод вновь подумал о том, что следовало бы сделать то, чего хочет Урси. Убить Девятипалого. Он подумывал об этом еще со времен штурма Хеонана, где Логен вскарабкался по обледенелым скалам и пролил немерено крови горцев, хотя приказ был совсем другим. И пока опьяненные победой глупцы славили его отвагу и складывали плохие песни о его воинском мастерстве, Бетод был вынужден ломать голову по поводу того, как избавиться от кровожадного безумца. Кого он мог бы послать сделать это и когда? Ножи в ночной тьме; удастся ли такое сделать? Разделаться с бешеным псом, прежде чем тот укусит хозяйскую руку. Или, может быть, отхватит хозяину голову.
И все же… и все же… они ведь друзья, верно? Бетод в долгу перед ним, разве не так? И ведь существуют правила, так ведь? Его отец часто повторял, что мужчина обязан платить по своим счетам.
И, помимо всего прочего, грызло Бетода еще одно сомнение. Что, если дело сорвется? Что, если Девять Смертей выживет и сам заявится по его душу?
– Говоришь, Гремучая Шея сюда едет? – Девятипалый направился к столу, сделанному из старой двери; на каждом шагу его яйца шлепали по голым ногам. – И что же нужно старому ублюдку?
– Это я позвал его.
Девятипалый приостановился с протянутой к столу левой рукой.
– Ты?
На столе стоял кувшин с вином и несколько кружек. А еще на изрезанной столешнице, полускрытый всяким хламом, валялся, совсем рядом с протянутой туда рукой с тремя пальцами Логена, большой нож, лишь немного уступавший мечу; его лезвие холодно поблескивало в отсветах солнечного света, все же проникавшего в палатку.
Бетод понимал, что оружия тут может быть больше, чем в каком-нибудь арсенале. На земле валялся меч в ножнах со спутавшимся в клубок ремнем, а поверх него – второй меч, без ножен. Рядом лежал топор, массивная головка которого была почти сплошь покрыта бурыми пятнами. Бетод понадеялся втайне, что это ржавчина, но следовало опасаться, что это не так. Имелся тут и щит, настолько измятый, и истрепанный, и пересеченный рубцами, что определить изначальный рисунок было невозможно. И ножи. Ножи повсюду, выдававшие свое присутствие среди шкур предательским блеском лезвий и рукояток, воткнутые в колья палатки, воткнутые в землю по самую рукоять. Девятипалый частенько повторял, что слишком много ножей не бывает.
Бетод вдруг задумался о том, сколько же народу он убил. И о том, что вряд ли кто-нибудь сможет сосчитать убитых. Названные, и поединщики, и прославленные воины, и трэли, и шанка, и крестьяне, и женщины, и дети. Он прерывал дыхание у всего, что дышало. Ему ничего не стоило бы убить Бетода. Каждое мгновение, пока они стояли рядом, было мгновением, когда он не считал нужным это сделать. И Бетод вновь почувствовал – а это случалось с ним по десять раз на дню, – насколько хрупкая штука власть. Насколько зыбка и иллюзорна. Ложь, которую все по каким-то неведомым причинам согласились считать правдой. И лезвие лежащего на столе ножа может в любой миг положить ей конец и положить конец самому Бетоду и всему, что он делает. Всему, что он хочет передать сыновьям.
Девятипалый ухмыльнулся голодной ухмылкой, волчьей ухмылкой, как будто отодвинул в сторону окружавшую Бетода завесу власти и заглянул в его мысли. А потом обхватил тремя пальцами ручку кувшина.
– Хочешь, чтобы я убил его?
– Гремучую Шею?
– Угу.
– Нет.
– О! – Девятипалого эти слова вроде бы немного обескуражили, но он тут же принялся звучно наливать вино в кружку. – Однако!
– Я хочу заключить с ним мир.
– Мир, говоришь? – Девятипалый приостановился, не донеся кружку до рта. – Мир? – Он перекатывал это слово во рту, как будто пробовал какое-то диковинное новое блюдо. Как будто это было слово из незнакомого ему чужого языка. – Зачем?
Бетод заморгал.
– То есть как это «зачем»?
– Вождь, не сомневайся, я заломаю этого засранца! Я с ним вот так  сделаю! – И кружка хрустнула и смялась в его ладони; вино и черепки оказались на шкурах, покрывавших пол. Девятипалый же, моргая, уставился на кровоточащую ладонь, будто не понимал, что же такое произошло. – У-ух… Чтоб его… – Он поискал глазами, чем бы вытереть руку, ничего не нашел и вытер о собственную грудь.
Бетод шагнул к нему. Видят мертвые, ему ужасно не хотелось этого делать. Видят мертвые, его сердце бешено колотилось. Но он все равно шагнул к нему, посмотрел ему прямо в глаза и сказал:
– Логен, ты не сможешь убить всех на свете.
Девятипалый ухмыльнулся и потянулся за другой кружкой.
– Мне то и дело говорят, кого я не могу убить. Но что сильные, что слабые, что прославленные, что безвестные – все они помирают, если их изрезать как следует. Вот взять Шаму Бессердечного – помнишь его? Все отговаривали меня драться с ним.
– Я отговаривал тебя драться с ним.
– Только потому, что боялся моего поражения. Но когда я вступил в бой с ним и стало видно, что я побеждаю… разве ты попросил меня остановиться?
Бетод сглотнул; во рту у него внезапно пересохло. Он прекрасно помнил тот день. Снег на деревьях, пар, валивший изо ртов собравшейся орущей толпы, и лязг железа, и то, как он до боли сжал оба кулака, желая победы Девятипалому. Отчаянно желая ему победы, ибо на нем держались все его надежды.
– Нет, – сказал он.
– Нет. И когда я выпустил ему кишки его же собственным мечом… разве ты попросил меня остановиться?
– Нет, – сказал Бетод. – Он помнил пар, валивший от них, помнил их запах, помнил, как стонал, булькая горлом, умиравший Шама Бессердечный, и оглушительный восторженный рев, вырвавшийся из его собственной глотки. – Я поздравлял тебя.
– Точно. И, если память мне не изменяет, тогда ты не призывал к миру. Ты чувствовал… – Глаза Девятипалого горели лихорадочным блеском, пальцы хватали воздух в поисках слов. – Ты чувствовал… восторг  этого, так ведь?! Лучше любви. Лучше траха. Лучше всего. И не говори, что нет!
Бетод сглотнул.
– Да. – Он до сих пор чувствовал эту радость.
– Ты показал мне путь. – И Девятипалый выставил указательный палец и легонько прикоснулся к груди Бетода. Очень легонько прикоснулся, но все его тело ощутило леденящий холод. – Ты. И я шел по пути, на который ты меня направил, верно? Шел, куда бы он ни вел. Каким бы дальним и каким бы темным он ни был, и не думая о том, есть у меня шансы на победу или нет – я шел твоим путем. А теперь позволь мне показать путь тебе .
– И куда он приведет нас?
Девятипалый вскинул руки и запрокинул голову к утратившему первоначальный цвет парусиновому потолку, слабо трепыхавшемуся на ветру.
– Весь Север! Все земли!
– Мне не нужен весь Север. Мне нужен мир.
– И что значит мир?
– Все, что ты хочешь.
– И что, если я хочу убить сына Гремучей Шеи?
Видят мертвые, говорить с ним хуже, чем со Скейлом. Все равно что с младенцем. Смертельно опасным младенцем, решительно заступившем путь всему, чего хотел Бетод.
– Логен, выслушай меня. – Мягко. Терпеливо. Подбирая слова. – Если ты убьешь сына Гремучей Шеи, вражде не будет конца. Никогда не закончится кровопролитие. Весь Север встанет против нас.
– А мне-то какое дело до этого? Пусть приходят! Он мой пленник. Я его захватил, и я буду решать, как с ним поступить. – Его голос делался все громче, яростнее, надтреснутее. – Я буду решать! И тогда скажу! – Он ткнул себя в грудь пальцем, с его зубов брызгала слюна, глаза выпучились. – Легче остановить Белую реку, чем Девять Смертей!
Бетод застыл, не сводя с него глаз. Кровожадный и упивается убийствами, как и сказала Урси. Самовлюбленность мальчишки, злобность волка, тщеславие героя. Неужели это тот самый человек, которого он некогда считал ближайшим другом? С которым подолгу ездили бок о бок и хохотали чуть ли не часами без перерыва? Рассматривали местность и прикидывали, как расположить на ней войско. Как построить укрепления, или ловушки, или создать оружие из земли. Теперь он с трудом узнавал его.
Ему даже захотелось было спросить: «Что с тобою произошло?»
Но Бетод сам знал, что произошло. Ведь все это происходило на его глазах. Он действительно указал путь, и это было именно так, как сказал Девятипалый. Тот охотно стал его попутчиком. Отмахивался от всех наград и улыбался. Он, Бетод, создал чудовище, и теперь ему надлежит исправить положение. По крайней мере, попытаться. Для всеобщего блага. Ради блага Логена. Ради своего собственного блага.
Он заговорил мягко, спокойно, понизив голос. Он не нападал, но и не отступал. Он стоял как скала.
– Конечно, он твой пленник. А чей еще-то? Тебе и решать. Больше некому. Но я прошу тебя, Логен. Как твой вождь. Как твой друг. Знаешь, что говорил мой отец?
Теперь Логен моргал и хмурился, как злой мальчишка. И как злой мальчишка, не смог преодолеть любопытства.
– И что же он говорил?
И Бетод попытался вложить в слова всю свою убежденность. Как это делал его отец, и каждое слово у него оказывалось весомым, будто гора.
– Прежде чем вернуть человека в грязь, подумай, не больше ли пользы он принесет тебе живым. Некоторые ломают все, что попадается им на глаза, только потому, что могут это сделать. Глупцы, они не понимают, что ничего так не показывает силу, как милосердие.
Девятипалый помрачнел.
– Ты назвал меня глупцом?
Глядя в черные провалы глаз, где лишь в уголках можно было рассмотреть слабое отражение его лица, Бетод ответил:
– Докажи, что это не так.
Они смотрели друг на друга, казалось, целую вечность, стоя настолько близко, что Бетод чувствовал на лице дыхание Девятипалого. Он не знал, что сейчас произойдет. Не знал, согласится ли Девятипалый. Не знал, не убьет ли тот его сейчас на этом самом месте. Ничего не знал.
А потом, будто внезапно отпустили согнутый стальной лист, лицо Логена расплылось в ухмылке.
– Ты прав. Конечно, прав. Я просто шутил. – И он хлопнул Бетода по спине тыльной стороной ладони.
Бетод не мог сообразить, было ли ему хоть когда-нибудь так невесело, как в то время, которое провел здесь.
– Мир – вот что нам сейчас нужнее всего. – Логен, весь воплощение благодушия, порывисто шагнул к столу и налил себе еще вина, расплескав немного себе под ноги и совершенно не заметив этого. – В смысле что мне толку от трупа этого ублюдка, так ведь? Какая польза от него мертвого? Это ж просто мясо. Просто грязь. Отдай его Гремучей Шее. Отправь его к папочке. Со всех сторон лучше будет. Покончим с этим делом – и домой. Выращивать каких-нибудь ср…ых свиней и заготавливать их г…но. Он твой.
– Слава мертвым, – пробормотал Бетод, которому мешало говорить отчаянно бьющееся сердце. – Ты сделал верный выбор. Можешь мне поверить. – Он медленно вздохнул и направился на подгибающихся ногах к завешенному выходу из палатки. Но, не дойдя до него, остановился и повернулся обратно.
Его отец часто повторял, что мужчина обязан платить по своим счетам.
– Благодарю тебя, Логен, – сказал он. – Искренне благодарю. Без тебя я не стал бы тем, кем стал. Это я точно знаю.
Логен расхохотался.
– Так ведь для того и нужны друзья, верно? – И он улыбнулся теперь уже той простой, непринужденной улыбкой, как когда-то – улыбкой человека, у которого никогда не было никаких дурных намерений, – и свежий шрам на щеке растянулся, и из-под стежков просочилась кровь. – Куда девка-то делась?
Снаружи ярко светило солнце, и Бетод, закрыв глаза, вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоиться, и вытер пот со лба тыльной стороной ладони.
Он справился. Он уже чувствовал вкус.
Свободы.
Мира.
Жнецы на полях, люди строят, а не разрушают, лес расчищают для прокладки великой дороги, и нация восстает из праха и пепла. Нация, существование которой оправдает все принесенные жертвы…
И ради этого ему нужно лишь убедить человека, который ненавидит его превыше всякой меры, посмотреть на мир с его точки зрения. Он еще раз вздохнул и надул щеки.
– Ну что, согласился он отдать сына Гремучей Шеи? – спросил Зобатый, отвлекшийся от обгрызания мяса около ногтя большого пальца, чтобы выплюнуть откушенное.
– Согласился.
Ищейка закрыл глаза и тоже выдохнул с явным облегчением.
– Слава мертвым. Я пытался убедить его. Очень пытался, но…
– В последнее время с ним не так-то легко разговаривать.
– Да, это точно.
– Главное, удержи его здесь, пока Гремучая Шея не уедет, – сказал Бетод. – Меньше всего на свете мне нужно, чтобы Девять Смертей встрял в мои переговоры, помахивая стоячим членом. И, во имя мертвых, постарайся, чтобы он не наделал никаких глупостей!
– Он не глупец.
Бетод оглянулся на темную горловину палатки, где радостно не то ворчал, не то гоготал Логен.
– Тогда постарайся, чтобы он не сделал ничего безумного.

– Стой, где стоишь, – приказал Зобатый, полузакрыв Бетода плечом и предостерегающе выставив клинок.
– Конечно. – Незнакомец с виду не представлял собой опасности, и даже сам Бетод, привыкший видеть опасность во всем и всех, не насторожился. Ничем не примечательный мелкий человечек в потрепанной дорожной одежде, опиравшийся на посох. – Лорд Бетод, я лишь прошу вас уделить мне совсем немного времени.
– Я не лорд.
Незнакомец лишь улыбнулся. Было в нем нечто странное. Хитроватый отблеск в глазах. Разноцветных, как заметил Бетод, глазах.
– Разговаривай с любым, как с императором, и никого не оскорбишь.
– В таком случае пойдем со мною. – Бетод повернулся и направился сквозь россыпь палаток, по грязи, к форту. – И я смогу уделить тебе немного времени.
– Меня зовут Сульфур. – И человечек скромно поклонился, не замедляя шага. Определенно, те изящные манеры южан, на которые Бетод всегда любил смотреть со стороны. – Я посланец.
Бетод хмыкнул. Посланцы редко приносили добрые вести. Новые трудности, новые оскорбления, новые угрозы, новую вражду, но добрые вести – крайне редко.
– От какого клана?
– Я не от клана, мой лорд. Я пришел от Байяза, первого из магов.
– Фух! – недовольно фыркнул Зобатый, так и шедший с мечом, не до конца убранным в ножны.
Тут Бетод понял, что удивило его при первом взгляде на этого человека. Он был безоружен. В эти кровавые времена это выглядело так же дико, как и путешествовать вообще без головы.
– И чего же хочет от меня волшебник? – осведомился, нахмурившись, Бетод. Ему не было ровно никакого дела до магии. Он предпочитал то, что можно потрогать руками, предсказать, в чем можно быть уверенным.
– Он хотел бы обсудить то, что нужно не ему, а вам . Мой господин – чрезвычайно мудрый и могущественный человек. Возможно, самый мудрый и самый могущественный из всех, кто живет на земле в эти дни. Он, несомненно, сможет помочь вам в ваших… – Сульфур покрутил в воздухе длиннопалой рукой, подбирая слово, – трудностях.
– Я, конечно же, высоко ценю любые предложения помощи. – Они прошлепали мимо часовых и миновали ворота форта. – Но мои трудности закончатся сегодня.
– Мой господин будет очень рад этому. Но, если мне позволено будет заметить, трудность с трудностями состоит в том, что зачастую, едва удается разрешить их, как тут же возникают новые.
Бетод снова хмыкнул и, вступив на лестницу, оглянулся на Зобатого, следовавшего по пятам за ним, и на ворота.
– С этим не поспоришь.
Слабый и тонкий голосок Сульфура продолжал зудеть у него над ухом:
– Если бремя трудностей вдруг покажется слишком тяжелым для ваших плеч, знайте, что двери моего господина всегда открыты для вас. Как только у вас возникнет желание, вы сможете отыскать его в Великой северной библиотеке.
– Передай своему господину мою благодарность и скажи, что у меня нет… – Бетод повернул голову, но человечка рядом с ним уже не было.
– Вождь, Гремучая Шея вот-вот явится. – По двору бежал Бледноснег в заляпанном грязью после дальней быстрой скачки плаще. – Ты ведь захватил его сына?
– Да.
– Девятипалый согласился отпустить его?
– Согласился.
Бледноснег вскинул белые брови.
– Это славно.
– А почему бы и нет? Я его вождь.
– Конечно. И мой. Вот только мне уже поперек глотки, что никогда не знаешь, что этот сумасшедший выкинет сегодня или завтра. Иной раз смотрю на него, – Бледноснег поежился, – и думаю, что он может убить меня из одной только злобы.
– В суровые времена нужны суровые люди, – вставил Зобатый.
– Так-то оно так, – согласился Бледноснег, – и ты, Зобатый, совершенно верно оцениваешь эти времена. Видят мертвые, мне доводилось встречать суровых людей. Сражаться рядом с ними, сражаться против них. Знатные имена. Опасные бойцы. – Он наклонился – ветер развевал его белые волосы – и сплюнул. – Но таких, кто наводил бы на меня такой страх, как Девять Смертей, никогда еще не видел. А ты?
Зобатый сглотнул и промолчал.
– Ты доверяешь ему?
– Доверяю всецело, – сказал Бетод. – Жизнь свою доверяю. И не я один, а все мы, верно? И не единожды. И каждый раз он оправдывает доверие.
– Ага. И, полагаю, он оправдал его еще раз, когда захватил сына Гремучей Шеи. – Бледноснег ухмыльнулся. – Мир, значит, да, вождь?
– Мир, – отозвался Бетод, перекатывая слово во рту и наслаждаясь его вкусом.
– Мир, – пробормотал Зобатый. – Я, пожалуй, снова пойду в плотники.
– Мир, – сказал Бледноснег и помотал головой, как будто не верилось ему, что такое вообще может произойти. – Раз так, то, наверно, стоит сказать Малорослику и Белобоку, чтоб снимали стражу?
– Скажи им, чтобы усилили стражу, – сказал Бетод. Ему вроде бы послышался за воротами стук копыт. – Пусть готовят своих людей к бою. Всех людей.
– Но…
– Мудрый вождь всегда надеется, что удастся обойтись без меча. Но все равно держит оружие острым.
Бледноснег улыбнулся.
– Совершенно верно, вождь. А тупое оружие никому не нужно.
В ворота на скаку влетели конники. Опытные вояки на готовых к бою конях. При видавших виды оружии и доспехах. Люди, носившие свою мрачность, словно мечи. Впереди всех ехал Гремучая Шея, лысеющий, толстеющий, но все еще мощный мужчина с золотыми накладками на кольчужной рубахе, золотыми кольцами, вплетенными в волосы, и золоченой рукоятью тяжелого меча.
Разбрызгивая грязь на всех, кто находился поблизости, он проскакал по двору, жестоким рывком осадил лошадь и, оскалившись, яростно уставился сверху вниз на Бетода.
Бетод лишь улыбнулся. Как-никак преимущество было на его стороне. Он мог себе это позволить.
– Приятная встреча, Гремучая Шея…
– Ничего подобного, – рявкнул тот в ответ. – Я бы сказал: поганая встреча. Препоганая встреча! Кернден, чтоб тебя, Зобатый, это ты?
– Да, – ровным голосом ответил Зобатый, скрестив руки на портупее меча.
Гремучая Шея встряхнул головой.
– Никак не ожидал, что хороший человек вроде тебя окажется рядом с вот такими.
Зобатый лишь пожал плечами.
– В доброй драке всегда найдутся хорошие люди на каждой стороне.
Он все больше и больше нравился Бетоду. Его присутствие успокаивало. Прямой угол в эти кривые времена. Если и существовала противоположность Девяти Смертям, то сейчас она стояла рядом.
– Не вижу, чтобы здесь было много хороших людей, – огрызнулся Гремучая Шея.
Бетод недавно сказал жене, что на Севере любят злобных, спесивых, вспыльчивых людей, а в предводители толпа избирает самых ребячливых из них, и сейчас наилучший образчик такого вождя, или, может быть, худший, бросался оскорблениями, и ноздри у него раздувались сильнее, чем у его взмыленной лошади.
Бетод мысленно улыбнулся этой мысли, но продолжал говорить тоном, до краев переполненным глубокого уважения.
– Гремучая Шея, ты почтил мой форт своим присутствием.
– Твой  форт? – вскинулся пришелец. – Прошлой зимой он принадлежал Халлуму Бурому Посоху!
– Да. Но Халлум повел себя безрассудно и, в конце концов, уступил его мне, лишившись при этом жизни. Тем не менее я рад, что ты пришел сюда.
– Только за моим сыном. Где мой сын?
– Он здесь.
Старик пожевал губами.
– Я слышал, он дрался против Девяти Смертей.
– И потерпел поражение. – Бетод заметил, что по изрезанному морщинами лицу Гремучей Шеи пробежала тень испуга. – Безрассудство юности – надеяться на победу там, где в грязь ушла сотня мужей получше его. – Он немного помолчал для вящего впечатления. – Но Девятипалый лишь стукнул его по голове, а ведь у всей твоей родни это самое крепкое слабое место, так? Он, можно сказать, целехонек. Мы же не такие кровожадные подонки, какими ты нас считаешь. – Во всяком случае, не все. – Он в безопасности. С ним хорошо обращаются. Гость, да и только. Он сейчас внизу, в моем подвале. – И поскольку не годилось так уж явно демонстрировать свое добродушие, Бетод добавил: – В цепях.
– Я хочу получить его обратно, – сказал Гремучая Шея. Голос его звучал резко, но щека дергалась.
– И я на твоем месте хотел бы. У меня самого есть сыновья. Так что слезай с коня и обсудим все это.

Они пожирали друг друга глазами поверх стола. По одну сторону Гремучая Шея и его названные, сидевшие с таким видом, будто намерены не говорить о мире, а начать бой. По другую – Бетод и рядом с ним Бледноснег и Кернден Зобатый.
– Выпьете вина? – спросил Бетод, указав на кувшин.
– Нас…ть на твое вино! – заорал Гремучая Шея и оттолкнул кубок, который пролетел по столу и разбился о стену. – Нас…ть на твои карты, нас…ть на твои разговоры! Мне нужен мой сын!
Бетод тяжело вздохнул. Интересно, сколько времени он потратил на вздохи?
– Ты его получишь.
Как он и надеялся, эти слова застали Гремучую Шею и его людей врасплох. Они, моргая и гримасничая, переглядывались, что-то ворчали, бросали на него мрачные взгляды, пытались понять, в чем же тут подвох.
Гремучая Шея только и смог что выдавить:
– Э-э?..
– Зачем он мне нужен? Забирай его с моими наилучшими пожеланиями.
– И чего ты потребуешь взамен?
– Ничего. – Бетод подался вперед, не отрывая взгляда от обросшего седеющей бородой лица Гремучей Шеи. – Гремучая Шея, я хочу мира. Хочу и всегда хотел. – Он отлично знал, что это неправда – как-никак он учинил больше сражений, чем любой другой из ныне живущих, – но, как частенько говорила его мать, полезная ложь лучше вредной правды.
– Мира? – прорычал Черноногий, самый непримиримый из названных Гремучей Шеи. – Хочешь сказать, что принес мир в те пять деревень, которые сжег в долине?
Бетод спокойно и твердо встретил его пылающий взгляд. Он был скалой.
– Мы воевали, а на войне люди частенько делают нечто такое, о чем потом сожалеют. Люди с обеих сторон. Я не хочу больше сожалеть о таком. Так что, Черноногий, веришь ты этому или не веришь, но я хочу мира. И ничего больше.
– Мир… – буркнул себе под нос Гремучая Шея. Бетод смотрел на его изрезанное шрамами лицо и уловил-таки момент. Мечтательную тень в глазах. Смягчившуюся линию губ. Эти признаки были знакомы ему по собственному лицу, и он знал, что Гремучая Шея тоже хочет мира. Да и кто из разумных людей не захотел бы его после кровопролития последних лет?
Бетод стиснул свои ладони на столе.
– Мир, и трэли возвращаются на свои фермы, карлы – в свои поместья. Мир – и их женам и детям не придется больше самим убирать урожай. Мир, и мы сможем построить  что-нибудь, – и Бетод грохнул по столу. – С меня больше чем достаточно потерь. А ты что скажешь?
– Я никогда не хотел этого, – рявкнул Гремучая Шея.
– Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже. Так что давай положим конец войне. Здесь. Сейчас. У нас есть власть для этого.
– Ты его слушаешь? – тонким от недоверия голосом обратился Черноногий к своему вождю. – Совет старейшин ни за что не согласится на мир, и я не согласен!
– Заткнись! – рыкнул на него Гремучая Шея и, смерив его взглядом в наступившем угрюмом молчании, вновь повернулся к Бетоду и принялся задумчиво расчесывать пальцами бороду. Большинство из пришедших с ним тоже смягчились. Обдумывали услышанное. – Черноногий-то правду говорит, – сказал Гремучая Шея. – Совет старейшин с этим не согласится, и не следует забывать о Черном Доу, да и у многих других моих соратников имеются серьезные счеты. Они могут не захотеть мира.
– Но большинство захочет. Что касается остальных, то убедить их – твое дело.
– Они не пожелают отказаться от ненависти к тебе, – сказал Черноногий.
Бетод пожал плечами.
– Не захотят – пусть ненавидят. Только мирно. – Он вновь подался вперед и добавил металла в голос. – А если они решат воевать со мною, я сокрушу их. Как сокрушил Тридуба, Бейра и всех прочих.
– А как насчет Девяти Смертей? – спросил Гремучая Шея. – Этого зверя ты тоже превратишь в фермера, да?
Бетод решительно выкинул из головы все сомнения, какие имелись у него на сей счет.
– Возможно. Мой человек. И мое дело.
– Он будет делать лишь то, что ты прикажешь, да? – язвительно поинтересовался Черноногий.
– Это все куда значительнее, чем судьба одного человека, – сказал Бетод, глядя в глаза Гремучей Шее. – Значительнее тебя, или меня, или твоего сына, или Девяти Смертей. Это нечто такое, что мы обязаны сделать ради своих людей. Поговори с другими кланами. Отзови своих псов. Скажи им, что земли, которые я захватил в боях, принадлежат мне и моим сыновьям, и их сыновьям. А то, что осталось у тебя, – твое. Твое и твоих сыновей. Мне это не нужно. – Он поднялся и протянул руку перед собой, держа ее не ладонью вверх, не ладонью вниз, а строго вниз ребром. Верная рука. Рука, не отбирающая свобод и не дающая предпочтений. Рука, достойная доверия. – Гремучая Шея, вот тебе моя рука. Давай покончим с этим.
Плечи Гремучей Шеи обвисли. Он медленно поднялся как усталый человек. Как старик. Человек, утративший боевой дух.
– Мне нужен только мой сын, – хрипло произнес он, протянул руку и взял ладонь Бетода, и, видят мертвые, это было отличное рукопожатие. – Отдай моего сына и получишь хоть тысячу лет мира – насколько это от меня зависит.

Бетод шел пружинящей походкой, и в сердце его была непривычная радость. Как будто с его плеч сняли огромную тяжесть – а разве не так? Сколькими врагами он обзавелся, сколько крови пролил, сколько раз выворачивался из безвыходных положений лишь для того, чтобы выжить? Сколько уже лет он прожил в страхе?
Мир. Ему ведь говорили, что он никогда не добьется мира.
Но ведь не раз говорил отец: мечи – это хорошо, но истинные победы достигаются только словами. Теперь он сможет приступить к строительству. Строительству чего-то такого, чем он сможет гордиться. Чего-то, что его сыновья…
И тут он увидел Ищейку, который мотался у входа на лестницу со странным виноватым выражением на заостренном, как собачья морда, лице, и на Бетода нахлынул холодный, как лед, страх, сразу намертво заморозивший все его мечты.
– Что ты тут делаешь? – выдавил он шепотом.
Ищейка лишь встряхнул головой, уронив на лицо длинные спутанные волосы.
– Что, Девятипалый здесь?
Ищейка смотрел на него широко раскрытыми влажными глазами, его рот был приоткрыт, но он ничего не говорил.
– Я же велел тебе сделать так, чтобы он не натворил глупостей, – сказал Бетод сквозь сжатые зубы.
– Но не сказал, как это сделать.
– Хочешь, я пойду с тобой? – Но Зобатый явно не горел таким желанием, и Бетод никак не мог поставить это ему в вину.
– Лучше я пойду один, – прошептал он.
Неохотно, как человек, роющий сам себе могилу, Бетод боком спустился по лестнице, старательно ступая на каждую ступеньку, в густой подземный мрак. Туннель уходил вдаль, на сырой каменной стене в дальнем конце горели факелы, и, если кто-то шевелился, на замшелых стенах плясали тени.
Ему хотелось пуститься бегом, но он заставил себя идти так же неторопливо и дышать хоть и с хрипом, но ровно. Сквозь громкий стук собственного сердца он слышал странный шум. Какие-то хлопки и хруст. Гудение и присвистывание. Рычание, ворчание и изредка несколько слов, фальшиво пропетых гнусавым голосом.
У Бетода перехватило дыхание в горле. Он заставил себя повернуть за угол, взглянуть в широко раскрытую дверь каморки и похолодел от пальцев ног до корней волос. Похолодел смертным холодом.
Там стоял Девятипалый – все такой же голый, насвистывая сквозь поджатые губы что-то совершенно не похожее на мелодию, он что-то делал; его узловатые мышцы играли, глаза сияли счастьем, и весь он, с головы до ног, был заляпан черными пятнами.
И по всей каморке было что-то развешано – блестящие ленты и фестоны, как украшения с какого-то безумного праздника. Кишки, понял Бетод. Вырванные из живота и прибитые гвоздями кишки.
– Клянусь мертвыми… – прошептал он, закрывая рот ладонью от вони.
– Вот именно! – И Девятипалый воткнул в столешницу большой нож и помахал головой, которую держал за ухо; из перерубленной шеи текла кровь, лилась на пол. Головой сына Гремучей Шеи. А свободной рукой он держал нижнюю челюсть, двигал ею вверх-вниз, а сам издевательски пищал сквозь стиснутые зубы:
– Я хочу домой, к папочке! – И Девятипалый закатился хохотом. – Мне страшно. – И, вздохнув, он отбросил голову в сторону и, помрачнев, проводил ее глазами, когда она закатилась в угол.
– Я решил, что так будет веселее. – И он оглянулся по сторонам – нет ли чего-нибудь, обо что можно вытереть по локоть измазанные в крови руки, – и ничего не нашел. – Как, по-твоему, он все еще нужен Гремучей Шее?
– Что ты наделал? – прошептал Бетод, глядя на то, что лежало на столе и в чем лишь с трудом можно было опознать человеческие останки.
И Логен улыбнулся той простой, непринужденной улыбкой, как когда-то – улыбкой человека, у которого никогда не было никаких дурных намерений, – и пожал плечами.
– Я передумал.

Благодарности

Как всегда, четверым:
Брену Аберкромби, натрудившему глаза, читая это;
Нику Аберкромби, слушавшему об этом до боли в ушах;
Робу Аберкромби, листавшему страницы до боли в пальцах;
Лу Аберкромби, натрудившей руки, поддерживая меня

Также сердечно благодарю:
Редакторов антологий, которые, хоть это и кажется невероятным, платили мне, чтобы я написал некоторые из этих рассказов. В первую очередь это Лу Андерс, Джонатан Стрехэн, Джордж Р. Р. Мартин, Гарднер Дозуа и Шон Спикман.
Всех очаровательных и высокоталантливых сотрудников британской издательской фирмы «Голланц» и группы «Орион», куда она входит, и в частности Саймона Спэнтона, Софи Кальдер, Джен Макменеми, Марка Стея и Джона Вуда. И, естественно, всех, кто помогал создавать, печатать, рекламировать, переводить и, что самое главное, продавать  мои книги в самых различных уголках мира.
Художников, благодаря которым мне все еще удается элегантно выглядеть: Дейва Синайора и Лауру Бретт.
За то, что волк остается по надлежащую сторону двери: Роберта Кирби.
Всех писателей, чьи дорожки скрещивались с моими в Интернете, или в баре, или за доской «Подземелий и драконов», или в фехтовальном зале, которые помогали, поддерживали меня, смеялись и продемонстрировали множество идей, достойных того, чтобы их украсть. Вы знаете, кого я имею в виду.
И завершает список главный человек:
мой партнер по преступлениям против канонов фэнтези, Джиллиан Редферн. На свете нет края острее, чем острие ее карандаша…